.RU

часть сложного слова оформляется генитивно, и случаев, где подчиненная часть сложного слова остается неоформленной


§ 227. Весьма трудно разграничение случаев, где подчиненная часть сложного слова оформляется генитивно, и случаев, где подчиненная часть сложного слова остается неоформленной.

Неоформлена подчиненная часть в следующих случаях:

1) целое – часть, охватывающее – охватываемое; например: olka-luu ‛плечо-кость’, ‛плечевая кость’, ikkuna-lasi ‛окно-стекло’, ‛оконное стекло’;

2) часть – целое, охватываемое –охватывающее; например: kavio-eläin ‛копыто-животное’, ‛копытное животное’, sana-kirja ‛слово-книга’, т.е. ‛словарь’;

3) материал – определяемый по нему предмет; например: kivi-talo ‛каменный дом’;

4) источник – определяемый по источнику предмет; например: lähde-vesi ‛роднико-вода’, ‛родниковая вода’;

5) назначение – определяемый по назначению предмет; например: kerma-astia ‛сливко-посуда’, ‛сливочник’.

6) место – определяемый по месту предмет; например: katu-oja ‛улица-канава’, ‛уличная канава’;

7) время – определяемый по времени предмет; например: kevät-tulva ‛весно-разлив’, ‛весенний разлив’;

8) переходное действие – объект действия; например: kylvö-heinä ‛посево-трава’, ‛посевная трава’;

9) непереходное действие – носитель действия; например: muuto-lintu ‛переселение-птица’, ‛перелетная птица’;

10) объект действия – переходное действие или действователь; например: ihmis-tuntija ‛человеко-знаток’, ‛знаток человека’;

11) носитель действия – непереходное действие; напримем: ihmis-elämä ‛человеко-жизнь’, ‛человеческая жизнь’.

Наряду со сложными словами некоторых перечисленных групп (1, 10, 11), употребляются словосочетания, где подчиненное слово оформлено генитивно. Так, говорится kuusen oksa ‛ветвь ели’ (букв. ‛ели ветвь’), ihmisen tuntija ‛знаток человека’ (букв. ‛человека знаток’), ihmisen elämä ‛жизнь человека’ (букв. ‛человека жизнь’).

Так как словосочетания могут превращаться в сложные

[с. 153]

слова, то в подобных случаях мы можем встретиться и со сложными словами, где подчиненная часть оформлена генитивно. Это, однако, не создает «беспорядка». Дело в том, что между случаями, где отсутствует оформление, и случаями, где выступает генитив, есть все-таки разница в значении. В случаях, где нет оформления, всегда более или менее ярко представлена характеристика по качеству, а в случаях, где выступает генитив, всегда более или менее ярко представлена характеристика по отношению. Так, olka-luu значит собственно ‛такая кость, какая имеется в плече’, а kuusen oksa ‛та весть, которая имеется у ели’, ihmis-tuntija значит ‛такой человек, какой знает людей’, а ihmisen tuntia ‛тот человек, который знает людей’, ihmis-elämä значит ‛такая жизнь, какую ведет человек’, а ihmisen elämä ‛та жизнь, которую ведет человек’[111].

§ 228. Есть случаи употребления словосочетаний, где подчиненное слово оформляется генитивно, и кроме только что указанных случаев. Приведем следующие:

1) обладатель (проявляющий обладание активно) – обладаемое; например: isän talo ‛дом отца’ (букв. ‛отца дом’);

2) родственник, свойственник, вообще близкое существо – определяемое по близости существо; например: Pietarin poika ‛сын Петра’ (букв. ‛Петра сын’);

3) предмет – его особенность или свойство; например: vuoren korkuus ‛высота горы’ (букв. ‛горы высота’);

4) действователь – переходное действие; например: ahneen raha-himo букв. ‛скупца денег-желание’.

Если из таких словосочетаний получаются слова, то подчиненная часть оформлена генитивно.

§ 229. Особо следует выделить сложные прилагательные на -inen, где первая слагающая часть, ведя начало от прилагательного, либо не имеет оформления, либо оформляется m-n. Примеры: hyvä-tapainen или hyvän-tapainen ‛добронравный’, suuri-arvoinen или suuren-arvoinen ‛очень ценный’, ‛очень важный’ (букв. ‛великоценностный’, ‛великодостоинственный’). Естественно, что во многих случаях практика употребления складывается либо целиком в пользу отсутствия -n, либо целиком в пользу наличия -n.

Оформление на -n в таких случаях не может быть названо генитивным: генитивное значение не чувствуется. Скорее всего, случаи вроде hyvän-tapainen, suuren-arvoinen можно сопоставить со случаями вроде tavattoman suuri ‛необычайно большой’, kauhean iso ‛страшно большой’. В таких случаях n-овые образования относятся к тем инструктивноподобным образованиям («как?»), о которых речь шла в § 8.

 

Сложное слово и словосочетание (§§ 230-231)

 

§ 230. Различение сложных слов и словосочетаний не всегда является легким.

Если из двух речевых единиц, расположенных в твердом порядке, первая является неоформленной, то отсутствует морфологический «порог» между этими двумя единицами, ослабляется противостояние этих единиц и создается тенденция к трактовке совокупности этих единиц как одной сложной единицы. Особенно ярко это ощущается в тех случаях, когда отсутствует не только словоизменительное, но и словообразовательное оформление первой единицы, т.е. в случаях вроде kivi-talo ‛каменный дом’ (букв. ‛камне-дом’). Несколько меньше это ощущается в тех случаях, когда отсутствует словоизменительное оформление, но наличествует словообразовательное, т.е. в случаях вроде maalais-elämä ‛сельская жизнь’ (букв. ‛сельско-жизнь’). Однако и в последней категории случаев тенденция к трактовке совокупности единиц как одной сложной единицы выражена достаточно ярко, если сопоставить ее с категорией случаев типа maalainen elämä ‛сельская жизнь’.

Конечно, о полном слиянии двух единиц в одну сложную можно говорить только при дополнительном условии семантического сплавления единиц, обусловленного сдвигом в значении целого по сравнению с «суммой» значений составляю-

[с. 155]

щих его единиц – в случаях вроде maa-ilma первонач. букв. ‛земле-воздух’ (строго говоря, ilma когда-то значило не ‛воздух’, а ‛открытое светлое пространство’), ныне ‛мир’.

Если из двух речевых единиц, расположенных в твердом порядке, первая оформлена, связывание их во дну сложную единицу происходит гораздо труднее.

Есть некоторые внешние выражения связывания, хотя бы неполного, двух единиц в одну сложную. Сюда относится прежде всего установление употребления данной единицы только в составе данной комбинации или только в составе комбинаций данного типа: мы имеем в виду случаи вроде nyky-aika ‛теперешнее время’ (nyky отдельно не употребляется) или päivä-kausi ‛дне-промежуток времени’ (kausi отдельно не употребляется). Сюда же относится изменение звукового вида той или иной единицы по сравнению с обычным видом; имеем в виду случаи вроде mailma вместо приведенного maa-ilma ‛мир’.

§ 231. Нет сложных слов, которые бы не возникли из словосочетаний или не следовали бы типам сложных слов, возникших из словосочетаний.

Нормы словосочетаний, отражающиеся в сложных словах, часто не соответствуют современным нормам. Особенно следует обратить внимание на то, что в сложных словах отражается былое связывание имен – подчиненного и подчиняющего – без оформления, на началах примыкания.

[с. 156]

 

Структура простого предложения

Концентры подлежащего и сказуемого (§§ 232-235)

 

§ 232. Основным типом финского простого предложения является подлежащно-сказуемостное предложение.

Концентр подлежащего (концентр темы высказывания) необязателен; есть ряд типов бесподлежащно-сказуемостных предложений: включенно-личные (1-е и 2-е л. ед. и множ. ч., например, laulan ‛пою’), неопределенно-личные (особые неопределенно-личные формы, например, laulu lauletaan ‛песню поют’, также 3-е л. ед. ч., например, tähän voi luottaa букв. ‛на это может положиться’), безличные (3-е л. ед. ч., например: sataa ‛дождит’, minua janottaa букв. ‛меня томит жаждой’).

Концентр сказуемого (концентр развертывания высказывания до его завершения – до соотнесения содержания высказывания с реальной действительностью), наоборот, строго обязателен, если, конечно, не говорить о неполных предложениях.

§ 233. В концентры подлежащего и сказуемого вкладываются понятия предмета и ситуации. Эти два понятия получают выражение в грамматических категориях существительного (или эквивалентного ему слова) и глагола.

В связи с этим в основу построения концентра подлежащего ставится существительное (или эквивалентное ему слово), а в основу построения концентра сказуемого – глагол.

Концентр подлежащего никогда не имеет в своей основе что-нибудь иное, чем существительное (или эквивалентное ему

[с. 157]

слово). В случаях вроде hyvä on mennä kotiin ‛хорошо пойти домой’ или hivä on, että menette kotiin ‛хорошо, что вы идете домой’ инфинитив или придаточное предложение отнюдь не занимает позицию подлежащего: перед нами отчетливое безличное предложение, где инфинитив или придаточное предложение выступает в роли своеобразно поставленных распространителей. Вряд ли нужно говорить о том, что субстантивизированное слово может класться в основу концентра подлежащего на тех же началах, что существительное.

Концентр сказуемого, со своей стороны, никогда не имеет в своей основе чего-либо иного, чем глагол. Глагол в предложении обязателен, хотя бы вспомогательный глагол. Говорится, например, poika on hivä букв. ‛мальчик есть хороший’.

Особо стоят только предложения-пословицы, где дело может обходиться без глагола. пример: terä veitsen, järki miehen kunnia ‛острие – ножа, разум – мужа честь’.

§ 234. Сказуемое во множественном числе сообразуется с подлежащим, если таковое налицо.

Оговорки требует случай, когда подлежащее выражено партитивом (который здесь указывает на неполную причастность предмета к ситуации). В этом случае сказуемое стоит обязательно в единственном числе. Пример: kirjoja on pöydällä ‛книги (в ограниченном количестве) на столе’; ср. карельск. книйгуа он столалла с тем же значением, где использован партитив единственного числа, но не множественного числа. Очевидно, в финском языке дело обстояло когда-то так же, как в карельском[112].

В сферу сообразования втягиваются имена, ближайшим образом связанные с глаголом, если это по смыслу определитель подлежащего. Например: pojatovathyvät букв. ‛мальчики суть хорошие’, pojattulivathyviksi ‛мальчики стали хорошими’. Впрочем, есть различные следы того, что еще относительно недавно касалось только номинативно оформленных слов.

[с. 158]

§ 235. Современная постановка концентров подлежащего и сказуемого не является исконной.

Мы знаем, что глагольные формы развились на базе именных. Следовательно, когда-то концентр сказуемого имел не глагольный, а именной характер. Долгое время сохранялась возможность выбора между глагольным и именным предложениями, о чем свидетельствуют предложения-пословицы вроде приведенного terä veitsen, järkimiehenkunnia ‛острие – ножа, разум – мужа честь’. Иными словами, долгое время сохранялось то положение вещей, которое до сих пор характерно для всех финноугорских языков, кроме прибалтийско-финских. Полное исключение именных предложений (кроме пословиц) из обихода – вплоть до появления случаев вроде poikaonhivä букв. ‛мальчик есть хороший’ – относится к весьма позднему времени и обязано иноязычным влияниям, начиная с литво-латышского.

Предложение тех времен, когда еще не было глагола, имело совершенно иной характер, чем современное. Оно строилось на началах приравнивания обозначений одного и того же явления по разным причинам. Представление об этом может дать приведенная пословица. В ней острие приравнивается к чести ножа, разум – к чести мужа. Говорилось вообще, в порядке приравнивания, например, «щука – рыба», «рыба – улов-мой», «старик – рыбо-ловец» и т.п.

 

Развертывание приложения (§§ 236-252)

 

§ 236. Как концентр подлежащего, так и концентр сказуемого могут в свою очередь разбиваться на концентры поясняемого и поясняющего, те в свою очередь на концентр такого же рода и т.д. Отношения, создающиеся таким путем, являются подчинительными отношениями.

Если две или больше единицы на лестнице подчинения занимают одинаковое место, они находятся в сочинительном отношении.

[с. 159]

Отношения, которые стоят вне подчинения, и внесогласносоположительные отношения наблюдаются только в особых случаях, например в составных названиях чисел или в составных именах людей.

§ 237. Большую роль играет также понятие особенности предмета, получающее выражение в грамматической категории прилагательного.

Прилагательное согласуется с существительным, которое поясняет, в числе и падеже. Притяжательную суффиксацию оно может иметь только при условии, если управляет генитивом (hänen näköisensä mies ‛ему по виду подобный человек’, букв. ‛его видный человек’).

§ 238. Согласование прилагательного с существительным, к которому оно относится, отнюдь не составляет особенно древнего явления. В финноугорских языках за пределами прибалтийско-финских такого согласования нет. Оно установилось, надо думать, не без воздействия соседних языков индоевропейской системы – балтийских (литво-латышских).

Отдельные прилагательные (и эквивалентные им слова) до сих пор не согласуются. Это pikku ‛маленький’, kelpo ‛хороший’, ‛достойный’, aika ‛значительный’, eri ‛разный’, ensi ‛первый’, viime ‛последний’, koko ‛весь’, joka ‛каждый’.

§ 239. Прилагательные имеют то же происхождение, что существительные. Они получили свое особое значение и свои грамматические особенности в позиции определения. Мы уже неоднократно встречались с проявлением процесса адъективизации первичных имен. Мы встречались с ними при обсуждении происхождения причастий (см. §§ 117-121 в связи с § 114), равно как и при обсуждении происхождения различных собственно прилагательных (см. §§ 134, 143, 145, 147, 149, 151, 170, 173, 174, 177). Все это случаи вроде pimeä metsä ‛тьмо-лес’, ‛темный лес’ (до сих пор имеются pimeä ‛тьма’ и pimeä ‛темный’.

От процесса адъективизации первичных имен следует отличать процесс субстантивизации уже готовых прилагательных в тех случаях, когда существительное, к которому они относятся, по тем или иным причинам устранено. Субстанти-

[с. 160]

визиция выступает в разных степенях. Полноты она достигает тогда, когда устраненное существительное не может быть восстановлено или восстанавливается только искусственно, например: eteinen ‛передняя’, kannullinen ‛канна (как мера)’.

§ 240. Адъективизация первичных имен в позиции определения представляет собой явление отнюдь не слишком простое. Следует учитывать, что определительное отношение двух первичных имен могло быть двоякое: приравнительно-определительное и неприравнительно-определительное. Сочетания, например, «щука-рыба», «береза-дерево», «красавица-девушка» были построены на приравнительно-определительных началах, а сочетания, например, «домо-крыша», «тьмо-лес», «красо-девушка» – на неприравнительно-определительных.

Существовала тенденция к переработке случаев неприравнительно-определительной связи в случаи приравнительно-определительной. Так, «красо-девушка» могло (никак формально не перестраиваясь) переосмысливаться как «красавица-девушка», «свето-день» – как «светлое (нечто) = день», «пахото-земля» – как «вспаханное (нечто) = земля». Это не что иное, как смысловая ассимиляция определяющего слова определяемому – первое по направленности на тот или иной предмет уподоблялось второму.

Смысловая ассимиляция определяющего слова определяемому – неизбежный этап адъективизации первичного имени, поскольку последнее связывалось со своим определяемым на неприравнительно-определительных началах. Весь процесс адъективизации первичного имени в таких случаях можно представить таким образом: «красо-девушка» > «красавица-девушка» > «красивая девушка», «свето-день» > «светлое (нечто) = день» > «светлый день», «пахото-земля» > «вспаханное (нечто) = земля» > «вспаханное земля».

§ 241. От понятия особенности предмета, получающего выражение в грамматической категории прилагательного, отличается понятие количества предмета, получающее выражение в грамматической категории (имени) количественного. Категории эти однородные: они являются категориями определения, но тем не менее различные.

[с. 161]

Своеобразие количественного (если не говорить об yksi ‛один’) сводится к следующему.

1. По линии номинатива и сходного с ним аккузатива количественного имя не согласуется с существительным, к которому относится, а управляет им в партитиве, например kaksi poikaa ‛два мальчика’ и ‛двух мальчиков’ (kaksi), но по линии других падежей оно согласуется с существительным, например, kahdella pojalla ‛у двух мальчиков’.

2. Сочетание количественного имени и существительного выводится за рамки категории числа, формально строится средствами единственного числа, например, kaksi poikaa, kahdella pojalla. Вторжение представления множественности выражается только в том, что аккузатив строится сходно с номинативом (ср. сходство номинатива и аккузатива во множественном числе в склонении других слов).

Во избежании неясностей необходимо указать, что количественное имя – один из «отрядов» счетно-измерительных слов. Счетно-измерительные слова – это не грамматическая, а семантическая категория. Прочие счетно-измерительные слова остаются в рамках других грамматических категорий. Так, toinen ‛второй’ – порядковое прилагательное.

§ 242. Грамматическое своеобразие количественного имени получает следующее объяснение. Сделаем небольшой экскурс в прошлое, когда еще не было согласования определения с определяемым (см. § 59). Примем в расчет времена, когда число различалось только в номинативе (и аккузативе, поскольку он сходствовал с номинативом; см. § 41). Не забудем, что показатель множественного числа (-t, первоначально в чередовании с -ta, -tä; см. § 37) сходен с показателем партитива (-ta, -tä, первоначально в чередовании с -t; см. § 10); это сходство может опираться и на историческую связь (см. § 51).

Таким образом, когда-то было, с одной стороны, hyvä koirat(a) ‛хорошие собаки’, huva koiralla ‛у хороших собак’

[с. 162]

как и ‛у хорошей собаки’) и т.п., а с другой стороны, kaksi koirat(a) ‛две собаки’, kaksi koiralla ‛у двух собак’, и т.п. Количественные имена тогда не имели никаких характерных особенностей, ничем не отличались от прилагательных. Кстати сказать, тогда рядом существовали и lauma koirat(a) ‛стая собак’ (букв. ‛стае-собаки’), lauma koiralla ‛у стаи собак’ (букв. ‛у стае-собак’).

Расхождение между прилагательными и количественными сложились в различном преобразовании старых отношений. Прилагательные вступили на путь согласования с существительными в обстановке выработки чисел по линии всех падежей. Количественные же имена пережили более сложные сдвиги. По линии косвенных падежей они вступили на путь согласования с существительными в обстановке задержки в выработке категории чисел (эта категория была не нужна – реальное число явствовало из лексического содержания количественных). По линии номинатива (и аккузатива, поскольку он был сходен с номинативом) старое оформление сохранилось, но, поскольку числовая категория была не нужна и испытывала «атаки» со стороны косвеннопадежных построений, это оформление было переосмыслено: стало пониматься не как оформление множественного числа, а как оформление партитива. Кстати, нечто сходное испытали построения вроде lauma koirat(a), lauma koiralla; lauma koirat(a) стало пониматься не как оформление множественного числа, а как оформление партитива. Вместо lauma koiralla и т.п. было построено koirien laumalla ‛собак со стаей’, и т.п.

Замечательно, что все это подтверждается фактами из мордовского языка, которые обнаруживают значительную древность. По-мордовски до сих пор говорится одинаково паро пинеть ‛хорошие собаки’, паро пинень ‛у хороших собак’ (как и ‛у хорошей собаки’) и т.п. и рядом кавто пинеть ‛две собаки’, кавто пинень ‛у двух собак’. Вместе с тем в мордовской речи в некоторой мере сказываются два явления. С одной стороны, при количественном крупного счета практикуется, с некоторыми колебаниями, выход из рамок категории числа. Так, лучше сказать комсь пине ‛двадцать собак’,

[с. 163]

чем комсь пинеть. С другой стороны, у количественных неточного счета наблюдается своеобразное безразличие в употреблении множественного числа или партитива, покоящееся на первоначальном их сходстве. Так, говорится и ламо пинеть и ламо пинеде ‛много собак’. Впрочем, рядом мы находим и стада скалт, и стада скалдо ‛стадо коров’, и т.п. Все это начало тех явлений, которые развернулись в финском языке, как и в других прибалтийско-финских.

Как видно, особая категория количественных имен в финском языке представляет собой явление относительно позднее.

§ 243. Кроме существительного, прилагательного и количественного, в именную сферу слов входят еще наречия, выступающие в позиции обстоятельств. Тем не менее это слова, обнаруживающие близость к существительным, а следовательно к именам вообще. Близость наречий к существительным выражается в том, что они наряду с существительными могут выступать в роли однородных членов предложения. Так, на вопрос «где?» можно ответить и наречием и существительным. То же можно сказать и в отношении вопросов «когда?», «как?», «почему?» и т.д.

В именной сфере наречия представляют чрезвычайно пеструю массу явлений. Их объединение в одну категорию совершенно условно.

§ 244. Громадное большинство наречий являются по происхождению существительными. Адвербиализация существительных оказывается тогда, когда существительное перестает подчинять себе прилагательное: в этом случае мысль уже перестает иметь дело с предметом, наделенным особенностями. Во многих случаях наречия отражают уже исчезнувшие формы существительных. Иногда на почве разрыва с существительными наречия испытывают дальнейшую морфологическую переработку в пределах возможностей существительного, например, получают комбинированную суффиксацию, у существительных не наблюдающуюся, или развивают тенденции, у существительных только намеченные или совсем не намеченные. Примеров приводилось много при обсуждении именного словоизменения.

[с. 164]

Некоторые наречия, однако могут восходить к словам, никогда не бывшим существительными. Если не говорить о наречиях, заимствованных из иноязычных источников, наречиях изобразительного происхождения и, наконец, о некоторых неясных случаях, то приходится иметь в виду только разве первые компоненты сочетаний вроде ypö yksin ‛совсем в одиночестве’, täpö täysi ‛совсем полный’, typö tyhjä ‛совсем пусто’. Тут перед нами по существу удвоительное явление. Пока удвоение существовало как таковое, два слова представляли собой один удвоенный член предложения. Когда удвоение перестало существовать как таковое, первое слово стало пониматься как поясняющее второе.

§ 245. Не менее богата, чем именная, глагольная сфера слов. Глагол как таковой включает в свой состав финитные формы (в позиции сказуемого) и инфинитивы. К инфинитивам близки герундии, которые являются глагольными наречиями. Как подчиненные слова они выступали в роли наречий, но как подчиняющие являются глагольными словами: они подчиняют себе существительные и наречия совершенно так же, как и финитные формы глагола. Относительно причастий надо сказать, что они подчиняются другим словам совершенно так же, как прилагательные, но подчиняют себе существительные и наречия совершенно так же, как финитные формы глагола, сочетая понятия особенности предмета и ситуации.

§ 246. Происхождение всех образований глагольной сферы, выходящих за рамки финитных форм, прослежено в главе «Глагольное словоизменение». Общий итог: инфинитив и герундии восходят к формам существительных имен действия, а причастия являются результатом адъективизации этих существительных имен действия.

§ 247. Кроме полновесных слов, в финском языке имеются также неполновесные, т.е. служебные, слова. Из таких слов важно остановиться на послелогах и предлогах, которые играют существенную роль в построении подчинительных цепей слов.

Послелоги связывают обычно с генитивом обслуживаемых ими слов, иногда с партитивом. Примеры: pöydän alla ‛под столом’, jokea myöten ‛по реке’, ‛вдоль реки’.

[с. 165]

Предлоги, употребляемые значительно реже, связываются также либо с генитивом, либо с партитивом. Пример: läpi seinän ‛сквозь стену’, pitkin järveä ‛вдоль озера’. В очень многих случаях (из связывающихся с генитивом почти во всех) предлоги могут употребляться и как послелоги.

§ 248. Предлоги, связывающиеся с генитивом, являются по происхождению послелогами, утратившими первоначальное место в цепи слов, что ясно из возможности употребления очень многих предлогов этого типа и как послелогов.

Предлоги и послелоги, связывающиеся с партитивом, являются по происхождению существительными, утерявшими полновесность. Так, pitkin järveä или järveä pitkin ‛(проехать) вдоль озера’ когда-то значило ‛(проехать) по длине озеро’ или ‛(проехать) озеро по длине’.

В отдельных случаях история предлогов и послелогов, связывающихся с партитивом, несколько сложнее. Но и эти предлоги и послелоги в конечном счете восходят к существительным. Так, jokea myöten ‛по реке’, ‛вдоль реки’ раньше значило ‛реки держась (реке следуя)’, и myöten тогда представляло собой герундий от глагола со значением «держаться (следовать)». А герундии, как мы знаем, возникли из имен действия, точнее – из существительных, обозначавших действие.

Что касается послелогов, связывающихся с генитивом, то они во всех без исключения случаях существительные, утерявшие полновесность. Так, pöydän alla ‛под столом’ (букв. ‛стола в низу’)

§ 249. Обозревая слова, которые входят в состав развертываемого предложения, мы видим, что они все имеют то же происхождение, что существительные. Пути их сложения различны: одни возникли из слов того же происхождения, что существительные, в особых путях роста глагольных форм; другие – в особых путях адъективации, и т.д. Но источник их один и тот же.

§ 250. Учитывая, что явления словоизменения (кроме притяжательной суффиксации) имеют относительно позднее происхождение, мы не можем не признать, что когда-то простое

[с. 166]

предложение строилось как цепь словоизменительно (кроме притяжательной суффиксации) неоформленных слов одного и того же качества, связанных на подчинительных началах около подлежащего и сказуемого или – если верно, что в исторической перспективе раскрывается картина отсутствия противостояния концентров подлежащего и сказуемого – около одного возглавляющего слова.

§ 251. Какого рода подчинительные связи следует мыслить в том далеком прошлом, о котором сейчас будем говорить.

Ясно, что существовала определительная связь слов одного и того же качества, приравнительная или – без формальных отличий – неприравнительная.

Для определительной связи было характерно, что определение предшествовало, как и теперь, определяемому. Порядок следования и был средством показа того, какое слово выступает в роли определения и какое в роли определяемого.

Были ли еще какие-нибудь другие подчинительные связи слов? Дополнительная (или обстоятельственная) связь слов могла развернуться в полной мере только в обстановке знакомства с падежами, а их в той исторической глубине, какую мы имеем в виду, еще не было. Но зачатки дополнительной (или обстоятельственной) связи могли существовать. Особенно это относится к словосочетаниям, возглавлявшимся названиями ситуации. Многосторонность характеристики ситуации со стороны ее участников (как и со стороны ее пространственных и временных «вех» и т.д.) могла создавать особую постановке подчинительной связи, не укладывавшуюся в нормы определительной и росшей в направлении дополнительной (или обстоятельственной) связи. Впрочем, многосторонность характеристики ситуации для глубокой древности не должна преувеличиваться. Не исключается, что до поры до времени она не играла заметной роли. Если так, то до поры до времени дополнительная (или обстоятельственная) связь совсем мало отличалась от определительной.

Нельзя утверждать, что в отношении порядка слов дополнительная (или обстоятельственная) связь, поскольку она в рассматриваемой глубине существовала, была поставлена иначе,

[с. 167]

чем определительная. Если в современном финском языке дополнительная (или обстоятельственная) связь, в противоположность определительной, характеризуется «свободным» порядком слов, то в рассматриваемой глубине «свободный» порядок слов мог осуществляться только разве с огромными ограничениями. Некоторые финноугорские языки, например, удмуртский, еще недавно держались в случае дополнительной (или обстоятельственной) связи того же в общем порядка слов, что в случае определительной связи: дополнение (или обстоятельство) предшествовало дополняющему (или объясняющему с обстоятельственной стороны слова), в связи с чем финитный глагол оказывался в конце предложения.

§ 252. Здесь следует указать на один замечательный случай, который можно объяснять как отражение исторически очень древней возможности употреблять дополнение – при каких-то условиях – после дополняемого.

Как мы знаем из § 100, отрицательные обороты типа ei anna ‛не дает’, ‛не даст’, älä anna ‛не давай’, ‛не дай’ возникли из сочетаний, где спрягаемое отрицание типа ei, älä было полновесным глаголом со значением вроде ‛воздерживается’, ‛воздержится’, ‛воздержись’. Этот полновесный глагол и последующие глагольные формы возникли из тех же источников, что существительные.

Если держаться категорий словоподчинения, то отношения между первым и вторым компонентами отрицательных оборотов – безразлично, в эпоху ли, когда возникли глаголы, или в эпоху, когда они еще не возникли, – приходится освещать как отношения между дополняемым и дополнением.

А если освещать отношения между первым и вторым компонентами отрицательных оборотов как отношения между дополняемым и дополнением, то приходится констатировать, что в данном случае дополняемое и дополнение были связаны как предшествующие и последующие. Так как такая последовательность в данном случае характерна вообще для финноугорских языков, то ее приходится относить к далекому историческому прошлому, рассматриваемому в §§ 249-250.

[с. 169]

Возникает, однако, вопрос: имеем ли мы право держаться категорий словоподчинения до любой исторической глубины? Так как в речи не т ни одной «исконной» категории, то очевидно, что и категории словоподчинения возникли в ходе развития. Рассматриваемый случай можно подвергнуть испытанию и с точки зрения процесса развития, когда еще вовсе не было выработано словоподчинение и его категории.

 




[1] И. Сталин. Марксизм и вопросы языкознания. Госполитиздат, 1951, стр. 33.

[2] Ф. Энгельс. Анти-Дюринг. Госполитиздат, 1952, стр. 303.

[3] И. Сталин. Марксизм и вопросы языкознания, стр. 34.

[4] Постановление Президиума АН СССР от 21/VI 1949. Изв. АН СССР, 1949, т. VIII, вып. 6, стр. 498.

[5] Там же, стр. 499.

[6] Литературная газета от 16 ноября 1949 г.

[7] Известия АН СССР, 1949, т. VIII, вып. 6, стр. 505.

[8] E.N. Setälä. Zur Ceschichte der Tempus und Modusstammbildung in der finnisch-ugrischen Sprachen. Helsinki, 1891.

[9] О диалектных формах вроде keskein, eilein см. нашу «Историческую фонетику финского-суоми языка», стр. 92-93.

[10] Об исторической связи генитива с локативом см. в нашей статье «Происхождение с-овых внутреннеместных падежей в западных группировках финноугорских языков» (Ученые записки К.-ФГУ, I, Петрозаводск, 1947). В статье, в частности, указано, что в мордовской речи, кроме наследника генитива на -n, есть еще следы генитива на -n плюс гласный.

[11] В мордовских языках генитив отвечает, с одной стороны, на вопросы «кого?», «чего?» («чей?»), а с другой – на вопросы «у кого?», «у чего?», на первый – в позиции определения, а на второй – в позиции косвенного дополнения. Примеры: с одной стороны, учителень кудо ‛учителя дом’, а с другой – учителень ульнесь кудо ‛у учителя было дом’. Приведенные примеры из финского языка заставляют думать, что когда-то дело обстояло так же на прибалтийско-финской почве.

[12] Когда-то a (ä) в не-первых слогах заменялось через е в положении между двумя относившимися к тому же слогу переднеязычными согласными (в данном случае между относившимися к тому же слогу -n и другими переднеязычными согласными). Об этой закономерности (и, в частности, о ее действии в формах комитатива) см. нашу «Историческую фонетику финского-суоми языка», стр. 51.

[13] Напомним, что когда-то a (ä) в не-первых слогах заменялось через е в положении между двумя относившимися к тому же слогу переднеязычными согласными.

[14] Подробнее см. в нашей статье «Происхождение финских имен на -inen с основой на -ise в прибалтико-финских языках». (Советское финоугроведение, V, Петрозаводск, 1949); специально о двух n в -inen см. статью Белякова «Несколько замечаний о финских именах на -inen (Известия К.-финской научно-исследовательской базы АН СССР, № 1-2, Петрозаводск, 1947).

[15] Примечание В.И. Лыткина [1]: «Суффиксальный элемент -н общефинноугорского локатива (местного падежа), отвечающего на вопрос “где?”, встречается во всех современных финноугорских языках и служит для выражения места (на вопрос “где?”), времени и некоторых других грамматических значений, развившихся из первоначального собственно местного значения. В одних языках (например, в удмуртском и коми) этот суффикс является оформителем падежа, в других – он сохранился в застывшем виде в наречиях и послелогах. Примеры: в значении местного падежа – коми карын ‛в городе’ (кар ‛город’), удм. лудын ‛в поле’ (луд ‛поле’); в наречиях и послелогах – морд. т’эл’на ‛зимой’ (т’эл’э ‛зима’), мар. пöрт дэран ‛у дома’ (пöрт ‛дом’, дэр – послелог), коми тан ‛здесь’ (та- ‛этот’), венг. télen ‛зимой’, хант. хатна ‛дома’ (хат ‛дом’), манс. тёлнŏ ‛зимой’ (тäл ‛зима’). [Здесь и далее при передаче финских и венгерских слов мы применяем алфавит этих языков, а для передачи слов остальных финноугорских языков – транскрипцию на основе русского алфавита, употребляемую русскими диалектологами (см.: Программа собирания сведений для составления диалектического атласа русского языка. Изд. АН СССР, М., 1946). Для специфических финноугорских звуков употребляем некоторые дополнительные знаки, как-то: γ, δ, β – фрикативные согласные, соответствующие взрывным г, д, б; Г, Д, Б, Л – глухие г, д, б, л; ə – э неполного образования; Z’ – аффриката д’з’ и т.д.; о – неопределенный гласный; 8 – неопределенный гласный непереднего ряда. – В.Л.]

Локативное -н входит также в состав многих вторичных (сложных) падежных суффиксов (см. примечания [7] и [8]).

Вопрос о развитии значения генитива, комитатива и инструктива из н-ового локатива, а равно и вопрос о генетической связи этих падежных суффиксов со словообразовательными суффиксами, пока следует считать открытым. Разрешение этого вопроса требует дальнейшей разработки на более обширном фактическом материале.

Генитив с суффиксом -н (-н’), встречающийся в некоторых финноугорских языках (финском, саамском, мордовском, марийском), несомненно, по происхождению связан с притяжательными прилагательными, оформленными этими же суффиксами. Примеры: саамск. (в южном диалекте) куэлиэн ‛рыбы’ (куэлиэ ‛рыба’), морд. валон’ ‛слова’ (вал ‛слово’), мар. пöртын ‛избы’ (пöрт ‛изба’); ср. морд. ошон’ ‛городской’ (ош ‛город’), мар. кидан ‛имеющий руку’ (кид ‛рука’), ушан ‛умный’ (уш ‛ум’).

Д.В. Бубрих выдвинул весьма интересное предположение: “Главных значений н-ового локатива было два (в финноугорском языке-основе, – В.Л.): «где?» и «с чем?». Эти два значения проходят по всем финноугорским языкам, разумеется, с разнообразными производными значениями. в финно-пермских языках на почве противостояния двух значений н-ового локатива с течением времени возникло два (и больше) н-овых падежа. На финно-волжской почве дифференциация была достигнута одним путем, а на пермской – другим”. (Д.В. Бубрих. Сравнительная грамматика финноугорских языков в СССР. Уч. зап. ЛГУ, серия востоковедч. наук, вып. 2. Л., 1948, стр. 55.)

Под другим н-овым падежом пермских языков Д.В. Бубрих имеет в виду творительный падеж удмуртского и коми языков: удм. ыжэн, коми-зыр. ыжöн ‛овцой’, ‛с овцой’ (ыж ‛овца’). В пользу предположения о генетической связи н-ового местного с н-овым творительным (инструментальным) падежом, может быть, говорят также некоторые факты недифференцированности этих двух падежей, наблюдаемые в отдельных случаях пермских языков, например: удм. лудйосын ‛полями’, ‛с полями’ и ‛на полях’; коми-язьвинск. пожóн ‛лодкой’ и ‛в лодке’.

По всей видимости (если считать эти н-овые падежи едиными по своему происхождению), еще в языке основе отпочковалось значение орудийности из первоначального местного значения.

Необходимо отделить от н-ового локатива н’-овый латив, отвечающий на вопрос «куда?» и восходящий, по мнению Синнеи к финско-пермской эпохе (Szinnei. Magyar nyelvhasonlitás. Budapest, 1920, стр. 62). Отрицать существование такого падежа нет никаких оснований. В пермских языках н’ хорошо сохранилось в составе сложных падежных суффиксов, например в коми-зырянском, коми-пермском и удмуртском языках приблизительный падеж на -лан’, состоящий из л-ового суффикса с внешнеместным значением (см. примечание [7]) и н’-ового латива: коми-зыр. и коми-перм. лан’, удм. н’улэслан’ ‛в сторону леса’, ‛к лесу’ (коми вöр, удм. н’улэс ‛лес’). Может быть, этот суффикс сохранился также в следующем наречии: комы-зыр. камин ‛лицом вниз’, ‛ниц (падать)’, кымöс ‛лоб’, с’инкым ‛бровь’, син ‛глаз’)

Синней сравнивает этот суффикс пермских языков с финским н в формах miehen‛мужчине’, koiran ‛собаке’; в значении anna kättä köyhän miehen, köyhättä on lämmin koura ‛подавай руку бедному человеку, у бедного горсть (рука) теплая’, anna koiran syödä‛дай (не мешай) собаке есть’, сюда же, по-видимому, нужно отнести элемент н’, входящий в состав суффикса дательного падежа мокша-мордовского языка -н’д’и, отвечающего на вопросы “кому?”, “к кому?”, “для кого?”, “чему?”, “к чему?”, “для чего?”, “на что?”, например: Ван’ан’д’и ‛Ване’, ‛к Ване’, Ван’а ‛Ваня’; вторая часть падежного суффикса -д’и соответствует старому лативу -тэн (ср. североэстонское nienDe < nienDen); ср. также эрзя-морд. козон’ ‛куда?’ (корень слова ко-, суффиксальный элемент -з- восходит к лативу -с). Существуют и другие взгляды на происхождение суффикса -inen (см., например: L. Hakulinen. Suomen kielen rakenne ja kehitys, I. Helsinki, 1941)».

[16] Примечание В.И. Лыткина [2]: «Формы винительного падежа личных местоимений, по мнению других авторов, образовались под влиянием винительного падежа существительных».

[17] Предлагались и иные объяснения перечисленных форм, но они не устраивают.

[18] Примечание В.И. Лыткина [3]: «Финноугорский делатив (вернее финноугорский аблатив), отвечающий на вопрос “откуда?” и реконструируемый в виде *-т, сохранился почти во всех современных финноугорских языках в первоначальном или в несколько измененных значениях, например: саамск. аллэт ‛с запада’ (аллэ ‛запад’), морд. (отложительный падеж) кудодо ‛от дома’ (кудо ‛дом’), вэнчтэ ‛от лодки’ (вэнч ‛лодка’), мар. (в послелогах и наречиях) ола гыч ‛из города’ (ола ‛город’; гы- корень послелога, суффикс послелога -ч происходит из -т), венг. alól ‛из-под’ (al- ‛низ’; l в послелоге alól восходит к финноугорскому *-т), хант. тал-та ‛отсюда’ (та- ‛этот’), манс. нумл ‛сверху’ (нум ‛верх’).

Проф. Д.В. Бубрих относит также к финноугорскому аблативу -т (называя его делативом) суффикс переходного падежа пермских языков с элементом т-д, отвечающего на вопрос “по какому месту?” (“где?”): коми-зыр. вöрöд, коми-перм. вöрöт ‛по лесу’ (вöр ‛лес’), удм. лудти ‛по полю (идти)’, коми-зыр. тати, тат ‛по этому месту (идти)’ (та- ‛этот’) (Д.В. Бубрих. Сравнительная грамматика финноугорских языков в СССР. С. 55-56). Однако значение этого падежа пермских языков весьма далеко от вышеприведенных падежей с аблативным значением, отвечающих на вопрос “откуда?”; поэтому нужно считать более правильным отнесение суффикса переходного падежа пермских языков к особому т-овому местному финноугорскому падежу (т-овый локатив), тем более что этот т-овый локатив сохранился, кроме пермских языков, также в угорских языках: венг. közt послелог ‛между’ на вопрос “где?” (köz ‛промежуток’), хант. тот, манс. тат ‛там’ (то-, та- ‛тот’)».

[19] Примечание В.И. Лыткина [4]: «По своему основному и первоначальному значению финноугорский к-овый латив отвечал на вопрос “куда?”. В таком значении эта форма падежа сохранилась во многих финноугорских языках, например: мар. ÿстэл ÿмбаке ‛на стол’ (ÿстэл ‛стол’, ÿмба ‛верх’), коми карö из *карöк ‛в город’ (кар ‛город’), удм. лудэ из *лудэк ‛в поле’ (луд ‛поле’); в пермских языках конечное -к отпало, падежную функцию вступительного падежа принял на себя конечный гласный основы (коми -ö, удм. -э); к сохранилось в некоторых наречиях: коми сэк, сэки; умд. соку ‛тогда’, (сэ-, си-, сы-, со- ‛тот’, ‛он’), коми аски, удм. аскы ‛завтра’ (ас- ‛утро’, ср. коми ас-йа ‛утренний’, ас-ыл ‛утро’); значение этих наречий соотносительно со значением вступительного падежа, употребляемого также для обозначения времени: коми выл’л’унö волы ‛в понедельник приходи’ (выл’л’ун ‛понедельник’); манс. сисыγ ‛назад’ (сис ‛спина’). Д.В. Бубрих сюда относит также суффикс переместительного падежа мордовского языка кийакска ‛по полу’, вир’га ‛по лесу’ (кийакс ‛пол’, вир’ ‛лес’) (Д.В. Бубрих. Сравнительная грамматика финноугорских языков в СССР. С. 56.), хотя по значению эти падежные формы далеки от вышеприведенных.

Вообще для установления генетической связи (которую предполагает Д.В. Бубрих) между к-овым переместительным падежом мордовского языка и финноугорским к-овым лативом, а также межу т-овым переходным падежом пермских языков (аналогичным по функции мордовскому переместительному) и финноугорским т(д)-овым аблативом (см. примечание [2]) необходимо произвести специальное исследование».

[20] В восточных финноугорских языках, начиная с мордовских, к-овый латив получил в именах гораздо более широкое распространение.

[21] Пермские образования кым вроде коми кымынь ‛ниц’ (букв. ‛к земле’), которые с их мягким n’, нередко используются для доказательства особого происхождения n-ового латива, к лативу вряд ли имеет отношение: они возникли из образований вроде кымыньö (не исчезнувших по сей день), где значение «куда» определяются формантом -ö, но отнюдь не формантом -ынь-, который имеет словообразовательный характер.

[22] Подробнее см. в нашей статье «Происхождение финского транслатива» (Советское финноугроведение, I, Уч. зап. ЛГУ, серия востоковедч. наук, вып. 2, 1948).

[23] Примечание В.И. Лыткина [5]: «Д.В. Бубрих отрицал существование финноугорского с-ового латива: “Древний с-овый латив (“куда”), – писал он, – выставляется без всяких серьезных оснований. Под его “маркой” собирают явления совершенно различного происхождения. Прибалтийско-финские формы типа финс. alas ‛вниз’, ‛долой’ являются по происхождению кс-овыми транслативами” (Д.В. Бубрих. Сравнительная грамматика финноугорских языков в СССР. С. 56.).

Д.В. Бубрих в вопросе происхождения транслатива придерживается взглядов Алквиста, Буденца, Виклюнда и др. Однако в этом вопросе существуют и другие мнения (например, проф. П.А. Аристэ и др.).

Не исключена возможность, что к финноугорскому с-овому лативу частично относили и не то, что нужно было; однако нет основания для отрицания существования какого-то с-ового местного падежа, имевшего место, возможно, в финско-пермском языке-основе. В волжско-пермских языках мы находим целый ряд местных падежей, оформленных элементом с или с′; например: коми и удм. карыс’ ‛из города’ (кар ‛город’), коми карç’ан’ ‛из города’; мар. чодра-ш-тэ ‛в лесу’, пöрт-э-ш ‛в доме’, сар-э-ш ‛на войне’ (элемент ш из *с выражает место); мар. куш ‛куда’, морд. местный пад. – кудосо (из *кудоссо < *кудосно) ‛в доме’ (кудо ‛дом’), исходный пад. – вэл’эстэ ‛из села’ (вэл’э ‛село’), вносительный пад. – кудос ‛в дом’. Проф. Д.В. Бубрих полагает, что элементы с и ш, входящие в состав мордовских и марийских сложных местных падежных суффиксов, первоначально были послелогами, впоследствии срослись с предшествующими существительными и дали начало мордовским формам на -стэ, марийским на -штэ, и т.д. ((Д.В. Бубрих. Сравнительная грамматика финноугорских языков в СССР. С. 53. Примечание.). Однако отнесение мордовского с и соответствующего ему марийского ш к послелогам – это не разрешение вопроса о с-овом местном падежном суффиксе, ибо весьма возможно, что и другие первичные финноугорские падежи в процессе своего развития прошли стадию послелога. Во всяком случае элемент с инессива восходит к балтийско-волжской эпохе (см. примечание [7]). Несомненно, в вопросе об с-овых местных падежах еще много неясного. Необходимо дальнейшее исследование в историко-сравнительном аспекте, при этом падежный суффикс с’ необходимо рассматривать отдельно от марийского ш (< *с) и мордовского с, которые неотделимы друг от друга и от финского саамского с в сложных суффиксах типа sta, ssa (koulusta ‛из школы’, koulussa ‛в школе’)».

[24] Примечание В.И. Лыткина [6]: «Древний аккузатив *-м представлен во многих современных угрофинских языках; например: саамск. мāнāм ‛ребенка’ (манна ‛ребенок’), мар. пöртöм ‛избу’ (пöрт ‛изба’), морд. Машан’ ‛Машу’ (н’ из *м), манс. квäртмä ‛рубашку’ (квäрт ‛рубашка’); коми мэнö, удм. монэ (из *м-н-м) ‛меня’; в пермских языках в абсолютном конце суффикс аккузатива -м отпал (такое отпадение конечного -м мы наблюдает и в других случаях; см. примечание [16]). Суффикс винительного падежа удм. -эз и коми öс- происходит от притяжательного суффикса 3-го лица и первоначально нес определительную функцию.

Нельзя считать доказанным утверждение Д.В. Бубриха о том, что “строй предложения, требующий аккузатива, возник относительно поздно”».

[25] В первом слоге esna, esta, -ezen′, e- было когда-то ненапряженным, что мы здесь не отмечаем.

[26] Примечание В.И. Лыткина [7]: «Аналогичное образование внутреннеместных падежей мы наблюдаем также в марийском языке, ср. собственноместный падеж на -штэ из *-снэ (вÿдыштö ‛в воде’), где -н- восходит к финноугорскому н-овому локативу, а -с- – к с-овому лативу (см. примечание [4]). Ср. также саамск. куэлэснэ ‛в рыбе’ (куэлиэ ‛рыба’). Имеются все основания предполагать, что инессив (внутреннеместный падеж, отвечающий на вопрос “где?”) финского языка -ssa (из *-sne), саамского -снэ, мордовского -сэ (из *-снэ) и марийского -штэ (из *-снэ) восходит в целом к единому источнику прибалтийско-волжской эпохи, второй же компонент инессива (-н-) общефинноугорского происхождения (см. примечание [1]). Впрочем, не исключена возможность, что в прибалтийско-волжскую эпоху, наряду со сложным (-сна), существовал простой инессив на -са, сохранившийся в мордовских языках и во многих прибалтийско-финских языках и диалектах (эстонском, ливском, вепсском, некоторых финских диалектах).

Исходный падеж притяжательного склонения удмуртского языка оформляется суффиксом -с’т- (лудыс’тым ‛с моего поля’), лудыс’тыд ‛с твоего поля’, и т.д. (луд ‛поле’, -ым, -ыд – притяжательные суффиксы); это окончание встречается также в следующих словах коми языка: вöл’ис’т’и ‛только что’, мыс’т’и, мыс’ти, мыс’т – послелог со значением “после” (этимологическими корнями данных слов являются вöл’и- и мы-). Этот суффикс пермских языков состоит из древнего с’-ового местного падежа и финноугорского т-ового аблатива.

Аблатив с элементом с’ широко распространен в пермских языках в составе простых падежных суффиксов: коми-зыр. карыс’ ‛из города’ (кар ‛город’), тас’ ‛отсюда’ (та- ‛этот’), сэс’ ‛оттуда’ (сэн ‛там’); удм. лудыс’ ‛с поля’ (луд ‛поле’); в составе сложных падежных суффиксов: удм. гортс’ан’‛из дому’ (горт ‛дом’, н’ – суффикс латива; см. примечание [1]), воклыс’ ‛у брата’ (взять что-нибудь, вок ‛брат’), коми-перм. сравнительный пад. мортс’а, коми-зыр. мортыс ‛чем человек’, ‛человека больше’ (сравнительный падеж; морт ‛человек’), лудыс’эн ‛с поля’. Неясно, выходит ли это с’ за пределы общепермского языка-основы».

[27] Подробнее см. в нашей статье «Происхождение с-овых внутреннеместных падежей в западных группировках финноугорских языков» (Ученые записки К.-ФГУ, I, Петрозаводск, 1947).

[28] Примечание В.И. Лыткина [8]: «Элемент -л-, входящий в состав внешнеместных падежей, широко распространен в пермских и марийских языках.

Внешнеместные падежи образуются в этих языках аналогично финским падежам; например: коми родительный пад. -лöн (мортлöн ‛у человека’), коми-язьв. -лан, удм. -лэн, финск. -lla < *-lna состоит из элемента -л- и н-ового локатива; коми приблизительный пад. -лан’ (вöрлан’ ‛в сторону леса’), удм. -лан’, мар. -лан (дат. пад.), финск. -lle(из *-len) состоит из элемента -л- и н’-ового латива; коми-зыр. и удм. дат. пад. -лы из *-лык (ыжлы ‛овце’) состоит из элемента -л- и к-ового латива, отпавшего в пермских языках в абсолютном конце слова (см. примечание [3]); коми-зыр. притяжат. пад. -лыс’, удм. -лэс’ состоит из -л- плюс падежный суффикс исходного падежа -с’, неясного в своем происхождении; мар. послелог лэч (из *лэт) ‛от’ (тул лэч ‛от огня’), финск. -lta содержит элемент -л- и т-овый аблатив (по Д.В. Бубриху – делатив).

Элемент -л- этих внешнеместных суффиксов (независимо от того, является ли он остатком основы послелога с внешнеместным значением или же пережитком словообразовательного суффикса) безусловно восходит к далекому прошлому, по крайней мере, ко времени финско-пермского языка-основы.

Элемент -л- встречается во многих финноугорских языках как словообразовательный суффикс пространственного значения, например, коми мöдла пöлын ‛на той стороне реки’ (мöд та ‛другая’, пöл ‛сторона’, ‛половина’), рытыл- ‛запад’, ‛западный’ (рыт ‛вечер’), морд. васоло ‛вдали’ (васов ‛вдаль’, ‛далеко’); в удмуртском языке ла- служит основой местного послелога: гурт лас’ан’ ‛со стороны деревни’ (гурт ‛деревня’, -с’ан’ – суффикс отдалительного падежа)».

[29] Примечание В.И. Лыткина [9]: «Элемент -т лишительного падежа (абессива), имеющий генетическую связь с отрицательным суффиксом (каративом) прилагательных сохранился во всех финноугорских языках, например: саамск. кÿолээта ‛без рыбы’ (кÿоллэ ‛рыба’), мар. йалтэ ылаш ‛не быть в состоянии ходить’ (букв. ‛быть без ноги’; йал ‛нога’), коми с’интöг, удм. с’интэк ‛без глаз’ (с’ин ‛глаз’, ‛глаза’); саамск. пäнэстиптэ ‛беззубый’ (пāнä ‛зубы’), морд. салтото ‛несоленый’ (сал ‛соль’), мар. кидтымы ‛безрукий’ (кид ‛рука’), коми с’интöм ‛слепой’ (букв. ‛безглазый’)».

[30] См. нашу «Историческую фонетику финского-суоми языка», стр. 98.

[31] О фонетической стороне отношения между -ttain (-ttäin) и -ten сказано в нашей «Исторической фонетике финского-суоми языка», стр. 60.

[32] Там же, стр. 103.

[33] Примечание В.И. Лыткина [10]: «Д.В. Бубрих объявляет мордовские мынь ‛мы’, тынь ‛вы’, сынь ‛они’ косвенными падежами на том основании, что “мы” не есть много “я”, а сочетание многих “я” и “ты”. Такое употребление термина “косвенный падеж” совершенно необосновано и вносит только путаницу».

[34] Примечание В.И. Лыткина [11]: «Показатель множественного числа -т сохранился и в других финноугорских языках: морд. кудот ‛дома’ (кудо ‛дом’); хант. лауэт ‛лошади’, (лау ‛лошадь’); манс. луут ‛лошади’ (луу ‛лошадь’)».

[35] Примечание В.И. Лыткина [12]: «Д.В. Бубрих утверждает, что i-овый показатель множественного числа возник относительно поздно “как об этом свидетельствует его отсутствие в мордовских и во всех вообще финноугорских языках, за за исключением прибалтийско-финских”. С этим положением нельзя согласиться, так как i-овый показатель множественного числа имеется в венгерских притяжательных формах; ср. könyvem ‛ моя книга’ и könyveim ‛мои книги’. (Сообщение проф. К.Е. Майтинской)».

[36] Примечание В.И. Лыткина [13]: «Примеры на финноугорский к-овый суффикс множественного числа: саамск. так ‛эти’ (та- ‛этот’); венг. евек ‛собаки’ (ев ‛собака’); в мордовском языке к-овый показатель множественного числа сохранился в личных формах глагола: мол’инэк ‛шли’ (мол’ин’ ‛шел’); в пермских языках этот показатель в абсолютном конце слова отпал:

Коми-перм.

Удм.

мунамö

мыномы *м8н8м8к ‛пойдем’

мунатö

мыноды *м8н8д8к ‛пойдете’

мунасö

мынозы *м8н8з8к ‛пойдут’

Конченое к- отпало и в удмуртских притяжательных суффиксах множественного числа: лудмы (из *лудмык) ‛наше поле’, лудды (из *луддык) ‛ваше поле’, лудзы (из *лудзык) ‛их поле’.

Кроме того, в южноэстонских диалектах (по сообщению проф. П.А. Аристэ) встречается показатель множественного числа существительных в виде гортанного взрыва.

Утверждение Д.В. Бубриха о генетической связи к-ового множественного числа с к-овым лативом нельзя считать мотивированным».

[37] Примечание В.И. Лыткина [14]: «Элемент и множественного числа сохранился также в других финноугорских языках: саамск. натāй- ‛имена’ (намма ‛имя’), венг. kapui ‛ворота’ (ед.ч. кари); морд. мин ‛мы’ (мон ‛я’); коми ми ‛мы’ (мэ ‛я’); ти ‛вы’ (тэ ‛ты’); удм. ми ‛мы’ (мон ‛я’); ти ‛вы’ (тон ‛ты’)».

[38] Примечание В.И. Лыткина [15]: «Финноугорский н-овый показатель множественного числа имеет широкое распространение и в других финноугорских языках: манс. сунан- ‛сани’ (ед. ч. сун); коми-зыр. ыжныд ‛ваша овца’, ыжыд ‛твоя овца’; коми-зыр., мунöны ‛идут’ (мунö ‛идет’), коми-перм. кöнда ‛которые’ (кöда ‛который’).

Показатель множественного числа -n- сохранился также в некоторых современных финских диалектах, например в диалекте Фитти (Fitti): tupas(i) ‛твоя комната’, tuvans(i) ‛твои комнаты’ (сообщение проф. П.А. Аристэ). Кроме того, сам Д.В. Бубрих в “Исторической фонетике финского-суоми языка” приводит примеры типа poikami ‛мой сын’, poikani ‛мои сыновья’.

Связь n-ового показателя с суффиксами типа pohjoinen (о которой говорит автор в следующем, 48-м параграфе) не совсем ясна. Связь между этими двумя категориями суффиксов Д.В. Бубрихом недостаточно обоснована».

[39] См. нашу «Историческую фонетику финского-суоми языка», стр. 88.

[40] Примечание В.И. Лыткина [16]: «Нельзя утверждать категорически, что формы множественного числа с суффиксами -i-, -k-, -n- обязательно восходят к именам, обозначающим коллектив или место, и тем более, что они находятся в связи (хотя бы “косвенной”) с i-овыми, k-овыми и n-овыми падежными формами».

[41] Примечание В.И. Лыткина [17]: «В финноугорском языке-основе были следующие притяжательные суффиксы (См. Szinnyei. Magyar nycluhason litás. Будапешт, 1920, стр. 10):

Ед. ч.

Мн. ч.

1-е л. *-м

1-е л. *-м(к/н)

2-е л. *-т, -(н)д

2-е л. *-т(к/н), -д(к/н)

3-е л. *-с(н)

3-е л. *-с(к/н)

Эти суффиксы с некоторыми видоизменениями сохранились во всех финноугорских языках. Примеры:

Морд.

Мар.

Удм.

Коми

Венг.

 

кудо-м

ÿстэл-эм

вал-э (вал-эм)

вöл-ö (вöл-öм)

láb-am

‛мой’

кудо-т

ÿстэл-эт

вал-эд

вöл-ыд

láb-ad

‛твой’

кудо-зо

ÿстэл-же

вал-эз

вöл-ыс

láb-a

‛его’

кудо-нок

ÿстэл-на

вал-мы (вал-мык)

вöв-ным

láb-unk

‛наш’

кудо-нк

ÿстэл-да

вал-лы (вал-дык)

вöв-нид

láb-atok

‛ваш’

кудо-ст

ÿстэл-ышт

вал-зы (вал-зык)

вöв-кыс

láb-uk

‛их’

Морд. кудо ‛дом’, мар. ÿстэл ‛стол’, удм. вал ‛вал’, коми вöв (вöл-) ‛лошадь’, венг. lab ‛нога’; морд. кудом ‛мой дом’, кудот ‛твой дом’, кудозо ‛его дом’, кудонок ‛наш дом’ и т.д.».

[42] Примечание В.И. Лыткина [18]: «Каждый язык развивается по своим внутренним законам развития, поэтому нет никаких оснований говорить о том, что угрофинские языки обязательно должны были пройти стадию развернутых грамматических классов (так называемую “классификацию имен и местоимений”».

[43] Примечание В.И. Лыткина [19]: «Суффикс сравнительной степени финского языка, возможно, восходит к финноугорскому -мп-, который сохранился не только в восточнофинских языках, но и саамском, венгерском и других языках; ср.: саамск. пурзамп ‛лучше’ (пуэрр ‛хороший’), венг. nagyoвв ‛больше’ (nagy ‛большой’); морд. тобал’э ‛по ту сторону’ (то- ‛тот’), мар. тумбалнэ ‛там’, ‛вдали’ (ту ‛тот’, ‛он’); сюда же, по-видимому, надо отнести суффикс уменьшительного вида глагола лузсколетского диалекта коми-зырянского языка: уз’öбтыны ‛поспать’ (уз’ны ‛спать’), с’ойöбтыны ‛поесть’ (с’ойны ‛есть’ и т.д. В других диалектах языка коми глаголы, образованные этим суффиксом, показывает усиленное действие с оттенком мгновенности, например: уз’öбтыны ‛поспать как следует’, ‛крепко поспать’ (уз’ны ‛спать’); кос’öбтыны ‛быстро и сильно ударить’ (кос′ас′ны ‛драться’), öдöбтыны ‛рвануться’. Финноугорское -мб- на венгерской и пермской почве дало -б, ср.: удм. ыбыны, финск. ampu- ‛стрелять’; венг. hab ‛волна’, хант. хумп, коми гыбавны ‛плескаться’.

Однако существует мнение о том, что эти суффиксы не восходят к финноугорскому языку-основе, а развились самостоятельно в отдельных группах этих языков.

Связь суффикса превосходной степени с суффиксом абессивных прилагательных, о которой говорится в § 64, не совсем ясна».

[44] См. нашу «Историческую фонетику финского-суоми языка», стр. 46-47, 97-99.

[45] Примечание В.И. Лыткина [20]: «Суффиксы лица в финноугорских языках восходят к тем же первоначальным элементам, что и притяжательные суффиксы (см. примечание [17]). Эти суффиксы в той или иной мере сохранились во всех современных финноугорских языках. Примеры:

Морд.

Мар.

Коми-зыр.

Венг.

 

ловнан

лудам

лыд’д’а

olvasom

‛читаю’

ловнат

лудат

лыд’д’ан

olvasod

‛читаешь’

ловны

лудэш

лыд’д’ö

olvasssa

‛читает’

ловнотано

лудына

лыд’д’ам

olvassuk

‛читаем’

ловнотадо

лудыда

лыд’д’анныд

olvassátok

‛читаете’

ловныть

лудыт

лыд’д’öны

olvassák

‛читают’

В пермских языках в 1-м л. ед. ч. -м в абсолютном конце слова отпал: удм. мыно, коми муна < м8н8м ‛пойду’ < в памятниках древнепермской письменности это -м еще сохранялось: кылам ‛слышу’, эскам ‛верую’, вöйпам ‛говорю’ и т.д. (См. В.И. Лыткин. Древнепермский язык. М., 1952, стр. 111.)

Для второго лица в финноугорском языке основе имелись два суффикса -т и -н, из которых последний представлен не только коми языком, но и обскоугорскими (хант. оЛЛэн ‛спишь’, манс. минээн ‛идешь’).

В современных финноугорских языках формой 3-го л. ед. ч. очень часто служит сонова слова без личного суффикса (коми мунö, удм. мынэ ‛идет’).

Множественное число первоначально выражалось суффиксами -к, -т, -н (см. примечания [10], [12], [15]). В современных финноугорских языках эти суффиксы в некоторых случаях отпали; например: удм. мыномы <*мыномык ‛пойдем’, мыноды < *мынодык ‛пойдете’, мынозы < *мынозык ‛пойдут’; это конечное к отпало в абсолютном конце слова также в коми-пермском языке: мунамö < *мунамöк ‛идем’, мунатö < *мунатöк ‛идете’, мунасö < *мунасöк ‛идут’; в древнепермском языке множественное число выражалось суффиксами, совершенно тождественными с притяжательными суффиксами -ным, -ныд, -ныс: эскамным ‛веруем’, тöдадныд ‛знаете’, пэтöныс ‛выйдут’; коми-зырянские формы множественного числа частично или полностью утратили эти суффиксы: мунам < *мунамным (или < *мунамöк), мунад < *мунадныд (параллельная коми-зырянская форма мунанныд сохранила суффикс -ныд), мунöны < *мунöныс (в диалектах конечное -с сохранилось: ижемск. и верхнесысольск. мунöныс ‛идут’)».

[46] Примечание В.И. Лыткина [21]: «Этот причастный суффикс пережиточно сохранился и в некоторых других финноугорских языках: саамск. куллапа ‛они (двое) слышат’ (кулла- ‛слышать’), мар. ак мышкеп ‛не моют’, первоначально обозначало ‛они не моющие’; показатель настояще-будущего времени глагола коми языка -а и показатель будущего времени удмуртского языка -о представляют собой тоже остаток причастного суффикса; коми муна ‛иду’, ‛пойду’, мунан ‛идешь’, ‛пойдешь’, муназ ‛пойдет’ и т.д.; умд. мыно ‛пойду’, мынод ‛пойдешь’, мыноз ‛пойдете’ и т.д.; коми муна-, удм. мыно- первоначально обозначали ‛идущий’. Этот причастный суффикс (коми -а, удм. -о, саамск. -п, мар. -п, финск. p//b) возводится к языку основе финско-пермского периода *-п.

Финноугорский суффикс *-п сохранился также в отрицательном слове: коми-зыр. абу (диал. абы), коми-пермяцк. абу, коми-язьвинск. обо (обол), древнепермяцк. абул, удм. öвöл, эстонск. эп, водьск. эб, морд. аф ‛нет’; отрицательный глагол (аб-, öв-, эб, аф и т.д.) стоял в форме причастия; в пермских языках после отрицания стоял вспомогательный глагол *-8л ‛быть’, *8б-8л ‛не есть’, ‛не существующий’».

[47] См. нашу «Историческую фонетику финского-суоми языка», стр. 167 и сл.

[48] Вертикальные линии здесь разделяют форманты, которые по происхождению к показу лица-числа не относились, и форманты, составлявшие лично-числовые показатели в строгом смысле этого термина.

[49] Примечание В.И. Лыткина [22]: «Финноугорский к-овый показатель настояще-будущего времени пережиточно сохранился во многих финноугорских языках; например: саамск. (северный диалект) им лэε’ эк ‛меня нет’ (ср. нем ich bin nicht, лэε- ‛быть’), морд. эз’ин’ рамак ‛я не покупаю’ (рама- ‛купить’), мар. ок ‛он не’ (отрицательный глагол; ср.: ом ‛я не’, от ‛ты не’), удм. уг ‛не’: уг мынис’кы ‛не иду’, уг мыны ‛не идет’, уг мыно ‛не идут’, уг мыны ‛не буду идти’; коми ог мун ‛не иду’, огö мунö ‛не пойдем’ [этимологическим корнем отрицательного глагола является удм. у-, коми о-; ср. удм. уд мыны, коми он мун ‛не будешь идти’ (коми также ‛не идешь’)], удм. уз мыны, коми оз мун ‛не будет идти’ (коми также ‛не идет’) и т.д., в которых д-н [удм. уд, коми он (и з), удм. уз, коми оз] являются личными окончаниями, а г в словах ог, уг, огö – остатком показателя финноугорского суффикса настоящего времени *-к».

 [50] Примечание В.И. Лыткина [23]: «Финноугорский и(или j)-овый показатель прошедшего времени хорошо сохранился в финноугорских языках. Примеры: саамск. кулäй ‛он слышал’ (кулла- ‛слышать’), морд. мол’ин’‛я шел’, мол’ит ‛ты шел’ (ср. мол’ан ‛иду’, мол’ат ‛идешь’); мар. ман’ым ‛я сказал’, нäл’ым ‛я купил’, ср. ман- ‛сказать’, нäл- ‛покупать’ – с твердыми н и л (в глаголах конечные звуки основы н и л перед приметой прошедшего времени j смягчились); коми муни ‛я шел’, мунин ‛ты шел’, и т.д. (основа мун-); удм. мыни ‛я шел’, мынид ‛ты шел’, и т.д.; венг. adék (в древних памятниках письменности также ådik ‛я дал’ (ad- ‛дать’).

Весьма возможно, что показатели настояще-будущего времени (к, в) и прошедшего (и) времени по своему происхождению связаны с соответствующими отглагольными суффиксами имен (словообразовательными суффиксами имен действия)».

[51] Примечание В.И. Лыткина [24]: «Рассуждения Д.В. Бубриха (§ 75 и др.) о формировании глагола на основе имен действия базируются на предвзятой мысли о том, что имя является колыбелью глагола. между тем, вопрос о первичности имени и вторичности глагола нельзя считать решенным. Рассуждения же автора слабо аргументированы и притом данные прибалтийско-финских языков почти совсем не привлечены.

То же самое нужно сказать и о предположении Д.В. Бубрихи относительно того, что активному строю предложения предшествовал пассивный».

[52] См. нашу «Историческую фонетику финского-суоми языка», стр. 49-50.

[53] Примечание В.И. Лыткина [25]: «Финноугорский показатель повелительного наклонения *-к сохранился, кроме прибалтийско-финских, в ряде других финноугорских языков: саамск. (северный диалект) лэəкэ-əт ‛будьте’ (лэε- ‛быть’), морд. кортак ‛говори’ (корта- ‛говорить’), эр’ак ‛живи’ (эра- ‛жить’), венг. lökγ ‛толкай’ (lök ‛толкать’); этот показатель претерпел в венгерском языке большие изменения (см. авторефереат кандидатской диссертации Е.А. Санто “Повелительное наклонение в современном венгерском языке”. М., 1952)».

[54] См. нашу «Историческую фонетику финского-суоми языка», стр. 103 в связи со стр. 82.

[55] Примечание В.И. Лыткина [26]: «Показатель н финноугорского конъюктива (потенциала, возможностного наклонения) сохранился, кроме прибалтийско-финских, в ряде других финноугорских языков в разных значениях: саамск. кÿскн’эм ‛я могу прикасаться’ (кÿскэ- ‛прикасаться’), мар. луднэм ‛я намериваютсь читать’ (лудам ‛читаю’), манс. миннээн ‛ты пошел бы’ (мин- ‛идти’), венг. várnék ‛я ждал бы’ (várok ‛я жду’)».

[56] См. нашу «Историческую фонетику финского-суоми языка», стр. 85-86.

[57] Там же, стр. 86.

[58] Например, пермский, где глаголы на -s′(k) являются в основном так называемыми возвратными глаголами , но в некоторых случаях обнаруживает и видовые моменты и притом разные; ср. коми, с одной стороны, вурсьны ‛заниматься шитьем’ (от вурны ‛шить’), а с другой стороны, стрöитсьыны ‛быть построенным (окончательно)’ (от стрöитны ‛строить’).

[59] В карельском языке неопределенно-личные формы получили в порядке дальнейшего развития значение форм 3-го л. множ. ч., вытеснив прежние формы 3-го л. множ. ч. (sanotah ‛они говорят’, ‛они скажут’ и т.д.).

[60] Примечание В.И. Лыткина [27]: «У Аргиколы имеются примеры на пассив с личными формами. Пассив существует и поныне в южноэстонских диалектах, например: ma kutsuta, sa kutsutat, timä kutsutass, mii kutsutamö, tii kutsutatö? haa? kutsutasö?, прошедшее время ma kutsuti, sa kutsutit и т.д.; ср. морд. строямс ‛строить’ и строятомс ‛строиться’ (сообщение проф. П.А. Аристэ)».

[61] Примечание В.И. Лыткина [28]: «Д.В. Бубрих пишет, что “судя по восполнительным формам сослагательного наклонения, которое вообще отражает морфологические особенности прошедшего времени изъявительного наклонения, когда-то в прошедшем времени изъявительного наклонения были восполнительные формы на -i”.

Однако данные некоторых прибалтийско-финских диалектов не указывают на такое -i; ср. эстонские диалектные формы: esin tule, esid tule, esimä tule (tule < *tulek) ‛я не пришел’, ‛ты не пришел’, ‛мы не пришли’ при en tule, ed tule, emmä tule (< *tulek) ‛я не приду’, ‛ты не придешь’, ‛мы не придем’ (ливское äd tue < *ät tulek ‛ты не придешь’ и ist tule <*isset tulek ‛ты не пришел’); ср. морд. эзинь, эзишь, эзь андак (прошедшее время). (Примечание принадлежит проф. П.А. Аристэ)».

[62] Примечание В.И. Лыткина [29]: «Отрицательные глаголы (по выражению Д.В. Бубриха – “глаголоподобные слова”) сохранились во всех других финноугорских языках (кроме венгерского, хантыйского и манскийского); они, как и в финском языке, употребляясь совместно со следующими за ними приотрицательными (восполнительными – по Д.В. Бубриху) формами, не имеющими личных окончаний, пережиточно сохранили личные, числовые и временные показатели, а иногда показатели наклонения (в большинстве случаев эти грамматические категории выражаются супплетивно). Спряжение отрицательных глаголов, как и вспомогательных, отличается от спряжения обычных глаголов. Примеры:

Морд.

Мар.

Удм.

Коми-перм.

 

эз’ин’

мол’э

ом

мий

уг

мынис’кы

ог

мун

‛не иду’

эз’ит’

от

уд

он

‛не идешь’

эз’

ок

уг

мыны

оз

‛не идет’

эз’ин’эк’

огына

ум

мынис’кэ

ог

мунö

‛не идем’

эз’ид’э

огыда

уд

од

‛не идете’

эз’т’

огыт

уг

мыно

оз

‛не идут’

Отрицательный глагол имеет также формы в прошедшем времени и повелительном наклонении, например: мар. ышым мий, удм. öй мыны, коми-зыр. и коми-перм. эн мун (диалектное ии древне-пермское ин мун) ‛не иду’.

Отрицательные глаголы осложнены пережиточным показателем лица, числа и времени, поэтому очень трудно выделить в них то, что относится к финноугорскому языку-основе, но, несомненно, в финноугорском языке-основе уже сосуществовали отрицательные глаголы, которые спрягались так же, как и обыкновенные глаголы».

[63] Примечание В.И. Лыткина [30]: «Следы от имен действия на -ta, -tä сохранились в некоторых прибалтийско-финских языках, например: вепсск. ištud, эст. istu <*istuba; ср. также финский адессив istualla < *istubalna. (Примеры сообщены проф. П.А. Аристэ).

Предположение о происхождении целевого инфинитива, излагаемое Д.В. Бубрихом, близко к предположению Ю. Марка».

[64] См. нашу «Историческую фонетику финского-суоми языка», стр. 72-73.

[65] Сначала, собственно говоря, laulavi (влияние saapiи т.д.).

[66] См. об этом в нашей «Исторической фонетике финского-суоми языка», стр. 48-49. Часто выдвигаемая мысль, будто построения типа kuulen lintujen laulavan возникли на почве построений, где на месте lintujen был аккузатив (или партитив), а дальше следовало согласуемое с ним причастие, как будто имеет свои «за»: в старых памятниках, действительно выступают построения указанного якобы архаического типа. Но нельзя не заметить, что и в старых памятниках в рассматриваемых построениях упорно выступает притяжательная суффиксация, эквивалентная генитивному определению. Эта притяжательная суффиксация показывает, что в старых памятниках мы имеем дело с диалектными явлениями, основанными на не доведенной до конца попытке «рационализировать» рассматриваемые построения, а вовсе не с наследием древности.

[67] Например, в диалекте с. Толмачи Калининской области.

[68] Примечание В.И. Лыткина [31]: «Утверждение Д.В. Бубриха о том, что “суффиксы, в основной массе случаев, восходят к отдельным словам” нельзя считать применительно к финноугорскому материалу даказанным. Д.В. Бубрих, безусловно, преувеличивает роль самостоятельных слов в образовании суффиксов. Историческая отделенность процесса сложения первичной суффиксации мешает нам выяснить происхождение многих финноугорских суффиксов от самостоятельных слов».

[69] Сочетание nc’ > n’c’ давало на прибалтийско-финской почве в зависимости от условий чередования ступеней согласных либо nts, ns и т.д., либо its, is. Об этом и вообще по вопросу о финских именах на -inen- (-ise, -itse-) см., например, статью «Происхождение имен на -inen с основой на -ise- в прибалтийско-финских языках (Советское финноугроведение, V, Петрозаводск, 1949).

[70] В -isa (-isä) и -ise-отражается чередование a (ä) с e в определенных фонетических условиях; см. нашу «Историческую фонетику финского-суоми языка», стр. 74-76.

[71] Примечание В.И. Лыткина [32]: «Финноугорским суффиксом порядкового числительного считают *-нт; например: саамск. (кольский диалект) н’эалйант или н’эалйат, удм. н’ыл’эти, коми-зыр. н’ол’од, хант. н’аЛмит’, манс. н’илит и н’илинт-, венг. negyed ‛четвертый’ (саамск. н’иэлйэ, удм. н’ыл’, коми н’ол’, хант. н’аЛ, манс. н’илä, венг. negy ‛четыре’). В пермских и венгерском языках в сочетании -нт произошла утрата носового гласного (деназализация): ср. финск. into ‛рвение’, ‛усердие’; удм. öды ‛сила’; коми-зыр. öд ‛жар’ (öдйöн ‛быстро’, коми-перм. öд’д’öн ‛очень’); финск. lintu ‛птица’, саамск. (кольский диалект) лонт, хант. лонт, манс. лунд, венг. lud ‛гусь’».

[72] Примечание В.И. Лыткина [33]: «Финноугорские л-овые суффиксы в других финноугорских языках встречаются тоже в разных значениях: уменьшительном, местном, для образования прилагательного от существительного и т.д.; например: мар. ошалгэ ‛бледный’, ‛бесцветный’ (от ‛белый’); коми рытыв (диал. рытыл) ‛западный’ (рыт ‛вечер’); лöзов (диал. лöзол) ‛синеватый’ (лöз ‛синий’); удм. пас’тала ‛ширина’ (пас’кыт ‛широкий’), туннала ‛сегодняшний’ (туннэ ‛сегодня’); лызалэс ‛синеватый’ (лыз ‛синий’); манс. кäтлä ‛рученька’ (кäт ‛рука’)».

[73] См. нашу «Историческую фонетику финского-суоми языка», стр. 96-97.

[74] Примечание В.И. Лыткина [34]: «Трактовка явления перехода -ai, -äi, -ei в -i носит слишком искусственный характер. Здесь скорее -ai > -oi, а -ei > -i (см. также: L. Hakulinen. Suomen kielen rakenne ja kehitys, I. Helsynki, 1941)».

[75] Примечание В.И. Лыткина [35]: «В водском языке и поныне имеется g в словах типа: финск. pihlaja, водск. pihlaga ‛рябина’; финск. kataja ‛можжевельник’, kataga и т.д.»

[76] Примечание В.И. Лыткина [36]: «Суффикс -к, широко распространенный в финноугорских языках, имеет самые разнообразные значения. Приведем примеры на к-овые суффиксы с уменьшительным значением: морд. пансткэ ‛уздечка’ (панст ‛узда’), мар. пэлак ‛половинка’ (пэл ‛половина’), удм. нылок ‛доченька’ (ныл ‛дочь’), коми-перм. бэд’ок ‛палочка’ (бед ‛палка’), коми-зыр. пиук ‛сынок’ (пи ‛сын’), хант. ман’экэ ‛младший племянник’ (ман’э ‛старший племянник’), манс. маныкэм ‛моя “снохочка”’ (ман ‛сноха’), венг. leányka ‛девочка’ (leány ‛девушка’)».

[77] См. нашу «Историческую фонетику финского-суоми языка», стр. 107-109.

[78] Примечание В.И. Лыткина [37]: «Финноугоское *-кс встречается почти во всех финноугорских языках обычно в виде непродуктивного словообразовательного суффикса, имея самые разнообразные значения, например: морд. пил’экс ‛серьга’ (пил’э ‛ухо’); мар. шÿäш, шÿäкш (по диалектам) ‛ожерелье’, ‛ошейник’ (шÿ ‛шея’); удм. урдэс ‛бок’, ‛сторона’ (урд ‛ребро’); коми-зыр. пэл’öс ‛угол’, пэл’са ‛ушат’ (пэл’ ‛ухо’, ‛уши’; ср. русск. ушат); венг. újj ‛рукав одежды’ (< *уй-й < *сой-кс-, ср. коми сой, удм. суй ‛рука без кисти’; начальное финноугорское *с- в венгерском языке отпало; ср. венг. in, финск. suone-, морд. сан, коми-зыр. сöн ‛жила’, ‛вена’; венг. ере, финск. sappe, морд. сэпэ, удм. сэп, коми сöп ‛желчь’). Финноугорский суффикс *-кс перешел в отдельных финноугорских языках в разные звуки, подчиняясь внутренним законам их развития: финск. -кс, морд. -кс, мар. -кш(-ш), пермск. -с (< *-ск, *-кс), венг. -j. Аналогичное изменение финноугорского звукосочетания -кс мы наблюдаем и в корнях слов; например: финск. maksa, морд. максо, мар. мокш, удм. и коми мус, венг. máj ‛печень’».

[79] См. нашу «Историческую фонетику финского-суоми языка», стр. 43-133.

[80] Там же, стр. 40.

[81] Там же, стр. 113-114.

[82] О moinen см. там же, стр. 39 и 83.

[83] Примечание В.И. Лыткина [38]: «Финноугорские м-овые отглагольные именные суффиксы широко распространены в финноугорских языках; например: морд. удома ‛спанье’, ‛ночевка’ (удо- ‛спать’), удм. улэм ‛жизнь’ (ул- ‛жить’), коми олöм ‛жизнь’ (ол- ‛жить’), хант. оЛэм ‛сон’ (оЛ- ‛спать’), манс. ōлум ‛жизнь’ (ōл ‛жить’), венг. álom ‛сон’, ‛сновидение’ (al- ‛спать’)».

[84] См. нашу «Историческую фонетику финского-суоми языка», стр. 83.

[85] Там же, стр. 107-109.

[86] Примечание В.И. Лыткина [39]: «Финноугорский н-овый отглагольный суффикс в некоторых финноугорских языках служит показателем инфинитива, например: коми мунны (корень мун-), удм. мыныны (корень мын- или мыны-), венг. menni ‛идти’. При помощи этого суффикса образуются и имена существительные, например: удм. гырон ‛пахота’ (гырыны ‛пахать’), удм. дас’ан ‛приготовление’ (дас’аны ‛приготовить’), коми-зыр. с’ойан, коми-перм. с’айан ‛еда’ (с’ойны ‛есть’), коми-зыр. пэч’кан ‛прялка’ (печ’кыны ‛прядь’), манс. уунлэнä ‛сидение’, ‛сидящий’ (уунл ‛сидеть’)».

[87] См. нашу «Историческую фонетику финского-суоми языка», стр. 50 и 79.

[88] Там же, стр. 88-89 и 104 с учетом стр. 102.

[89] Там же, стр. 76-77.

[90] Там же, стр. 76-79, 230-231.

[91] Там же, стр. 76-79.

[92] Там же.

[93] Там же, стр. 156-157.

[94] Примечание В.И. Лыткина [40]: «Финноугорский л-овый суффикс, встречающийся во всех финноугорских языках, употребляется в разных значениях: в значении многократности, длительности, кратковременности и т.д. действия. Примеры: морд. с’ормал’эмс ‛исписывать’ (с’ормадомс ‛писать’), мар. лÿмдыл- ‛обзывать’, ‛высмеивать’ (лÿмд- ‛именовать’, ‛дать имя’), удм. лындзылыны ‛читать (многократно)’ (лыдзыны ‛читать’), коми-зыр. вайавны (диал. вайалны) ‛приносить’ (вайны ‛принести’), коми-зыр. бос’тлыны ‛взыть на время’ (бос’тны ‛взять’)».

[95] См. нашу «Историческую фонетику финского-суоми языка», стр. 74.

[96] Заметим, что в образованиях вроде ajelehti-, vetelehti-, kääntelehti- (с четырехсложной основой) -kt-, поскольку не изменялось через -ks-, должно было дать в одних формах -tt-, а в других – -ht-; из них обобщилось -ht-. Ср. нашу «Историческую фонетику финского-суоми языка», стр. 167 и сл.

[97] Примечание В.И. Лыткина [41]: «Сомнительно, являются ли -ksi- и -hti- суффиксами единого происхождения. Аргументация автора относительно общности происхождения этих суффиксов не убедительна».

[98] См. нашу «Историческую фонетику финского-суоми языка», стр. 104.

[99] Там же, стр. 167 и сл.

[100] Примечание В.И. Лыткина [42]: «Финноугорский т-овый суффикс причинительного (понудительного) залога встречается в этой или несколько видоизмененной функции во многих финноугорских языках, например: морд. кастомс ‛вырастить’ (касомс ‛расти’), морд. пуртэм ‛ввожу’ (пурэм ‛вхожу’), удм. пыртыны ‛вводить’, ‛вносить’ (пырыны ‛входить’), коми-зыр. пыртны ‛вводить’, ‛вносить’ (пырны ‛входить’), коми-зыр. вурöдны, коми-перм. вурöтны ‛дать шить’, ‛через кого-нибудь шить’ (вурны ‛шить’), коми-зыр. сулöдны ‛заставить стоять’ (сулавны ‛стоять’), венг. mosatni ‛заставить мыть’ (mosni ‛мыть’, ‛стирать’)».

[101] См. нашу «Историческую фонетику финского-суоми языка», стр. 107-109.

[102] Об обеих группах случаев см. «Историческую фонетику финского-суоми языка», стр. 153-154 и 177.

[103] О стяжении дифтонга i см. нашу «Историческую фонетику финского-суоми языка», стр. 114-116; здесь приходится иметь в виду особенно стр. 115-116 (§ 47).

[104] Там же, стр. 70-79.

[105] Там же, стр. 171.

[106] Эти типы склонения и спряжения рассмотрены в нашей «Исторической фонетике финского-суоми языка», стр. 190-231.

[107] Происхождение разнообразия звукового вида морфем полностью разъяснено в нашей «Исторической фонетике финского-суоми языка».

[108] Там же, стр. 177.

[109] Здесь мы отделяем слагающие части сложного слова дефисом. В обычном письме сложные слова подчинительного типа пишутся слитно (дефис употребляется только в некоторых случаях, где слитно написанное слово вызвало бы трудности при чтении).

[110] См. нашу «Историческую фонетику финского-суоми языка», стр. 42 и 89.

[111] См. Н.П. Мичурина. Сложные слова с падежно неоформленным первым компонентом в финском языке. Советское финноугроведение, I. Уч. зап. ЛГУ, сер. востоковедч. наук, вып. 2, 1948.

[112] О партитиве в карельском языке см.: А.А. Беляков. Категория числа в карельском партитиве. Советское финноугроведение, I. Уч. зап. ЛГУ, сер. востоковедч. наук, вып. 2, 1948.




Мультиязыковой проект Ильи Франка www.franklang.ru

ds-ni-saudadai-tehnikali-kedergler-zhnndeg-komitet-2015-zhildi-1-30-sur-araliinda-zhariyalanan-habarlamalar-tzm.html
ds-tsl-gme-sra-zhauap-rldk-ojindar-psihologiyali-treningter.html
dsf1-scenarnaya-dramaturgiya-i-rezhissura-massovih-prazdnikov-zadachi-professionalnoj-deyatelnosti-vipusknika.html
dsistemi-registracii-obzornoe-issledovanie.html
dstemelk-bayandama-iza-iri-jden-tijim-orindaan-hodzhaeva-g-t-shimkent-2017-zh-zhospari.html
dstemelk-kees-tairibi-z-blmn-zhetldru-malmn-ksbi-sheberlgn-arttirudi-br-formasi-masati.html
  • kanikulyi.bystrickaya.ru/zadaniya-po-russkomu-yaziku-dlya-oblastnoj-olimpiadi-2004-god.html
  • writing.bystrickaya.ru/ekonomikostatisticheskij-analiz-razvitiya-malih-predpriyatij-dnepropetrovskoj-oblasti.html
  • college.bystrickaya.ru/3-predlozheniya-po-sovershenstvovaniyu-kommunikacionnoj-politiki-v-marketingovoj-deyatelnosti-predpriyatiya.html
  • nauka.bystrickaya.ru/uchrezhdenie-visshego-professionalnogo-religioznogo-obrazovaniya-barnaulskaya-pravoslavnaya-duhovnaya-seminariya-russkoj-pravoslavnoj-cerkvi-makarov-ivan-viktorovich.html
  • textbook.bystrickaya.ru/iya-macevich-mya-macevich-minsk-belarus-tomsk-11-14-oktyabrya-2006-g-tomsk-sibirskij-gosudarstvennij-medicinskij.html
  • znaniya.bystrickaya.ru/programma-vipusknogo-1-3-chasa-vstrecha-gostej.html
  • teacher.bystrickaya.ru/glava-iveksperimentalnoe-obosnovanie-primeneniya-kompleksa-programmno-pedagogicheskih-i-telekommunikacionnih-sredstv-v-prepodavanii-astronomii-i-fiziki.html
  • prepodavatel.bystrickaya.ru/tehnika-chteniya-v-5-klasse-rabochaya-programma-po-literature-dlya-5-klassa-petrovoj-marini-vladimirovni-uchitelya-anglijskogo.html
  • exchangerate.bystrickaya.ru/audit-razvitiya-i-organizacii.html
  • shkola.bystrickaya.ru/sovershenstvovanie-ocenki-travmobezopasnosti-rabochih-mest-chast-2.html
  • nauka.bystrickaya.ru/vopros-upravlenie-informacionnimi-resursami-organizacii-informacionnie-resursi-dlya-mnogih-kompanij-tak-zhe-znachimi-kak-i-korporativnie-finansi-ili-kadrovij-s-stranica-2.html
  • shpargalka.bystrickaya.ru/versiya-bashkortostana-regions-ru-7-v-yugre-nachala-rabotu-vserossijskaya-konferenciya-po-negosudarstvennomu-pensionnomu.html
  • exchangerate.bystrickaya.ru/httpwwwnatureru-sektor-informacii-po-kulture-iskusstvu-obrazovaniyu-filologii.html
  • pisat.bystrickaya.ru/tema-6-nalogovoe-pravo-rossijskoj-federacii-uchebno-metodicheskij-kompleks-finansovoe-pravo-udk-bbk-f-rekomendovano.html
  • university.bystrickaya.ru/gosduma-lishilas-aprelskih-tezisov-prezidenta-gosduma-rf-monitoring-smi-27-aprelya-2006-g.html
  • education.bystrickaya.ru/3-kompetencii-vipusknika-vuza-kak-sovokupnij-ozhidaemijrezultat-obrazovaniya-po-zavershenii-osvoeniya-dannoj-oop-vpo.html
  • teacher.bystrickaya.ru/fgup-rostehinventarizaciya-federalnoe-bti-stranica-6.html
  • upbringing.bystrickaya.ru/mesto-izdaniya.html
  • uchenik.bystrickaya.ru/ekologo-landshaftnij-monitoring-poligonov-tverdih-bitovih-othodov-v-respublike-adigeya.html
  • knigi.bystrickaya.ru/saba-zhospari-pn-ati-matematika-oitushi-rozakulova-nilufar-avazhanovna-tobi-3-top.html
  • upbringing.bystrickaya.ru/massivi-i-ukazateli-na-massivi-metodicheskie-ukazaniya-po-vipolneniyu-kursovih-rabot-po-discipline-sistemnoe-programmnoe.html
  • books.bystrickaya.ru/d-o-serov-issledovanie-sudebnih-reform-neosporimo-sostavlyaet-odno-iz-vazhnejshih-napravlenij-v-poznanii-istorii-gosudarstva-i-prava-eti-reformi-yavlyayut-soboj-povorotnie-tochki-v-istorii-sudebnoj-vlasti-lyuboj-stran.html
  • urok.bystrickaya.ru/programma-ix-mezhdunarodnogo-foruma-investicii-v-cheloveka-mesto-provedeniya.html
  • nauka.bystrickaya.ru/vnimanie-konsultanti-mogut-uchastvovat-tolko-v-odnom-iz-konkursov-vnimanie.html
  • uchitel.bystrickaya.ru/q-24-centralnie-regionalnie-i-mestnie-organi-gosudarstvennogo-upravleniya-ih-ierarhiya.html
  • books.bystrickaya.ru/bogosluzhebnie-knigi.html
  • essay.bystrickaya.ru/biografiya-konstantina-ciolkovskogo.html
  • bukva.bystrickaya.ru/p-ya-grigorev-holodnie-blyuda-i-zakuski-chast-12.html
  • exchangerate.bystrickaya.ru/hudozhestvennie-osobennosti-komedii-gore-ot-uma.html
  • education.bystrickaya.ru/312-svedeniya-o-gosudarstvennoj-registracii-emitenta-ezhekvartalnij-otchet.html
  • studies.bystrickaya.ru/landshaftnij-proekt-shkolnogo-uchastka-chelovek-obshestvo-nauka.html
  • tetrad.bystrickaya.ru/usilenie-socialno-ekonomicheskoj-differenciacii-kak-faktor-disbalansirovannosti-socialnogo-razvitiya-rossii.html
  • occupation.bystrickaya.ru/oblis-kmn-2012-zhili-4-mausimdai.html
  • tasks.bystrickaya.ru/1-chelovechnomu-tipu-stroya-psihiki-proekt-preobrazheniya-rossii-put-k-zhiznestroyu-razumnogo-chelovechestva-dobroj-voli.html
  • upbringing.bystrickaya.ru/kursovaya-rabota-vipolnyaetsya-na-standartnih-mashinopisnih-listah-format-a-4-s-odnoj-storoni-na-kompyutere-rabota-broshyuruetsya.html
  • © bystrickaya.ru
    Мобильный рефератник - для мобильных людей.