.RU

Четырнадцать лекций, прочитанных в Дорнахе с 23 - страница 7



рис 13

Вторая статуя была такой, что получали впечатление: она вся стоит под влиянием лунных сил, которые пронизывают организм и которые обусловливают вырастание головы из этого организма. Ученики получали необычайно сильное впечатление от того, что они тут переживали. Эта статуя постоянно восстанавливалась для них. И они часто группами, через не очень длинные промежутки времени, подводились к этой статуе. Когда они подводились к этой статуе, то сначала вокруг царила безмолвная тишина. Их вели до самой этой статуи уже посвященные; потом их оставля­ли, врата Храма закрывались за ними; они предоставлялись сво­ему одиночеству.

Затем наступало время, когда каждый ученик вводился в храм один и сначала побуждался к изучению статуи, чтобы почувство­вать тут эластичное, а у другой статуи — пластичное — в кото­ром его нажатия оставались в виде отпечатков. Затем его остав­ляли одного с впечатлениями, которое, могущественно действо­вало на него, чрезвычайно могущественно. И через все то, что он уже раньше пережил на пути, указанном мной, переживал уче­ник все трудности познания, я бы сказал, все трудности блажен­ства. Да, такие переживания означают больше, чем это может быть выражено простыми словами, в которых я это теперь харак­теризую; такое переживание означало, что проходили через це­лую шкалу ощущений. И эти ощущения вызывали то, что уче­ник переживал живейшее стремление, когда его приводили к обе­им этим статуям, как-то разрешить в своей душе, преодолеть то, что являлось ему великой загадкой, понять, что же, собственно, хочет это загадочное: с одной стороны, загадочность того, что с ним вообще проделывали такое, а с другой стороны, загадочность, заключающаяся в самих этих фигурах и в его собственном отно­шении к этим фигурам. Все это действовало глубоким, необычай­но глубоким образом на учеников. И перед этими статуями они всей своей душой и всем своим духом становились, собственно, колоссальным вопросом. В своем душевном переживании они сами себе представали в виде колоссального вопроса. В них все было вопросом. Рассудок спрашивал, сердце спрашивало, воля спра­шивала — все, все спрашивало. На этих вещах, которые нагляд­но проводились в древности — ныне же невозможно, да и не нуж­но, чтобы человек приводился к посвящению таким наглядным образом — на этих вещах может нынешний человек узнать, ка­кую шкалу ощущений нужно пройти, чтобы действительно при­близиться к истине, вводящей в тайны мира. Ибо хотя для тепе­решнего ученика является правильным пройти через такие вещи на внутреннем, внешне невидимом пути развития, однако все же остается существенным, чтобы и современный ученик прошел через ту же шкалу ощущений, должен был бы перебороть в себе те же ощущения посредством внутренних медитативных переживаний. Итак, сама шкала ощущений может быть познана на том что совершалось в тех древних временах, внутри внешнего культообразного людьми, которые должны были достичь посвящения Затем, когда все это было уже проделано, учеников проводили через некоего рода испытательный период, в котором обоюдно могло действовать, с одной стороны, то, что они пережили рань­ше при подготовлении на пути обычного познания и счастья, и то, что в них стало великим вопросом всей души, всего человека. Это теперь должно было действовать совместно.

И теперь, в то время, как их внутреннее воспринимало это совместно, в то время, как в их внутреннем наличествовало это совместное воздействие, тогда — насколько это было возможно в то время — передавались им мировые тайны о Микрокосме, о Макрокосме, нечто о тех связях, которые как раз затрагивались нами в наших лекциях и которые составляли содержание Мисте­рий Артемиды в Эфесе. Часть всего этого давалась в течение ис­пытательного срока. Вследствие этого еще выше вздымалось то, что было великим вопросом в душе такого ученика. Так что уче­ник, я бы сказал, в этой форме вопроса, посредством чрезвычай­ного углубления, проделываемого душой в этом переживании, в этом чрезвычайном переживании действительно приводился к духовному миру. Он действительно входил со своим ощущением в ту область, которую переживает душа, когда она чувствует в себе самой: Теперь я стою перед Силой, охраняющей порог.

В древние времена человечества существовали разные виды Мистерий, и разнообразнейшим образом подводились люди к тому, что нужно почувствовать, когда затем это чувство вмещают в слова: теперь я стою на пороге духовного мира. Я знаю, почему этот духовный мир охраняется от обычного сознания, и в чем, соб­ственно, состоит сущность охраняющей Силы, Стража Порога.

И после прохождения через этот испытательный срок, учени­ков повторно подводили к этим статуям. И тогда они получали совершенно примечательное впечатление. Тогда они получали впечатление, которое потрясало все их внутреннее. Это впечатле­ние я могу оживить для вас только таким путем, что передам современным немецким языком то, что было употребительно в том древнем языке.

Когда ученики были уже продвинуты настолько, как я показал вам, тогда вновь каждый в отдельности они подводились к стату­ям. Однако теперь посвящающий жрец, инициатор, оставался в

Храме. И теперь ученик, после того, как он вновь в безмолвной тишине мог внимать тому, что могла ему сказать собственная душа, после всех этих подготовлений и испытаний, длившихся долгое время — теперь ученик видел своего посвящающего жреца как бы поднимающимся над головой одной фигуры. И тогда казалось, что Солнце было дальше позади, а в пространстве между Солнцем и статуей появлялся жрец, как бы заслоняя собою Солнце. Статуи были очень большими, так что жрец, имевший гораздо меньшие размеры, выступал над статуей лишь своей головой несколько зак­рывая солнце; в остальном он был закрыт статуей. И тогда, как бы действуя из музыкально-гармонического — музыкально-гармони­ческим начиналась церемония, начинала звучать речь инициато­ра. И ученику на этой стадии развития казалось, что слова, звучащие теперь из уст инициатора, говорились статуей. А именно, на­встречу ему звучали следующие слова:

Я есмь образ Мира,

Смотри, как мне недостает бытия.

Я живу в твоем познании,

В тебе я становлюсь отныне убеждением. И, как вы можете себе представить, это снова производило сильное впечатление на ученика. Ибо он был подготовлен к тому, чтобы пережить ту силу, которая выступала ему навстречу в об­разе этой статуи и которая говорила о себе: Смотри, как мне не­достает бытия. Я есмь образ мира. Я живу в твоем познании.

Благодаря тому, что было подготовлено в ученике в отноше­нии трудности обыкновенного пути познания, он был до некото­рой степени также подготовлен воспринять этот образ в качестве того, что освобождало его от этих трудностей, хотя он и не мог победить в себе сомнения в познании. И он приводился к ощуще­нию, что он не может победить эти сомнения познания. После прохождения всего этого через душу, он был внутренне готов ухватиться всей своей душой за этот образ, жить с тем, что было Мировой Силой, символизированной в этом образе, так сказать, передать себя ей. К этому он был готов, когда воспринимал то, Что теперь исходило из уст жреца, что представало так, как буд­то статуя была буквой, представляющей ученику этот смысл, зак­люченный тут в этих четырех строках.

После того, как жрец снова спускался вниз и выходил из-за статуи, ученик вновь был погружен в безмолвную тишину и оста­вался один, а через некоторое время являлся второй инициатор. Он появлялся над второй статуей. И снова, как из музыкально-гармонического, звучал голос жреца-инициатора и звучали сло­ва, которые я могу передать вам таким образом:

Я есмь образ Мира,

Смотри, как мне недостает истины.

Если ты отважишься жить со мной,

Я стану твоей отрадой.

И теперь, после всех подготовлений, после того, как ученик приводился к тому, чтобы тосковать по внутреннему счастью, по внутренней полноте — вместо счастья лучше было бы сказать: исполненная радости внутренняя полнота, поскольку слово счас­тье в немецком не содержит в точности нужного смысла — те­перь, пришедши через все пережитое к тому, чтобы чувствовать необходимость для человека в этой радостной внутренней полно­те, теперь ученик был вновь готов, внимая второй статуе, был не только почти готов, а был действительно готов рассматривать Мировую Силу, говорящую через эту вторую статую, как то, чему он хотел предаться.

Инициатор снова исчезал. Вновь оставался ученик один. И во время этой одинокой тишины каждый чувствовал нечто — по край­ней мере казалось, что каждый чувствовал это — нечто, что пожа­луй можно выразить в следующих словах: я стою у порога Духов­ного мира. Тут, в физическом мире, нечто называют познанием, однако, это не имеет, собственно, никакой цены в духовном мире. И то, что тут в физическом мире с ним связаны затруднения, это есть лишь физическое отображение никчемности познания, кото­рое может быть достижимо в этом мире для сверхчувственного, для Духовного мира. И подобным же образом имел ученик ощуще­ние: многое тут в физическом мире говорит нам: Ты должен отка­заться от внутренней радостной полноты, следуя по аскетическо­му пути, чтобы войти в духовный мир. Однако несомненно это — иллюзия, это ошибка. Ибо то, что является в этой второй статуе, ясно говорит: Смотри, как мне недостает истины.

Следовательно, ученик был близок к тому, чтобы на пороге познания придти к общению, что внутренняя радостная полнота души должна быть достигнута исключением того, что слабому, привязанному к физическому телу человеческому стремлению, представляется вожделенным как истина — тут, в физическом мире. Ученик уже имел ощущение, что по ту сторону порога все выглядит иначе, чем по эту сторону, и что многое из того, что тут, по сю сторону порога, является ценным, становится никчем­ным по ту сторону порога, и что даже такие вещи, как познание и истина, выглядят совершенно иначе по ту сторону порога.

Все это были ощущения, отчасти вызывавшие в ученике со­знание, что он находится уже выше некоторых ошибок и разоча­рований физического мира. Однако, тут были и ощущения, подобные действующему огненному пламени. Так что чувствовали себя как бы раненными внутренним огнем, как бы внутренне уничтоженными. И душа колебалась от одного ощущения к дру­гому и обратно. И ученик испытывался, так сказать, на весах познания-счастья. И когда он внутренне переживал это, ему на­чинало казаться, что говорят сами статуи. Он достигал теперь некоего, как бы внутреннего слова, и было так, что как бы сами статуи говорили.

И вот что говорила одна статуя:

Я есмь познание.

Однако, чем являюсь я, не является бытием.

И теперь ученик получал, я бы сказал, всецело излучающее ужас чувство: Все те идеи, которые имеет человек, есть только лишь идеи, в них нет никакого бытия. Если напрячь человечес­кую голову — такое ощущение было у ученика — то, хотя и приходят тогда к идеям, однако бытия нет нигде. Идеи являются видимостью, а не бытием.

А другая статуя также была как бы говорящей; она говорила: Я есмь фантазия, Однако то, чем я являюсь, не является истиной.

Так вставали перед Учеником две статуи: одна из них вопло­щала в себе для него то, чем являются идеи без бытия, а другая — образы фантазии без истины.

Прошу вас, поймите это правильно. Тут дело не в том, чтобы давать догмы, и не в том, чтобы высказывать положения, как то выражающие истины или познания, а в том, чтобы передать пе­реживания учеников из святилищ Гибернии. Дело в том, чтобы передать переживания этих учеников. Не смысл приведенных выше предложений должен быть оповещен в качестве истины, а то, что в этот момент инициации переживали ученики Мистерий Гибернии — вот это именно и должно было быть зафиксировано.

И все это переживал каждый ученик в абсолютном одиноче­стве. Его внутреннее переживание было настолько сильным, что его внешнее зрение переставало действовать. Оно уже не действо­вало. Через некоторое время он уже не видел статуи. Но в том Месте, куда он смотрел, он читал начертанное как бы огненными письменами нечто, не бывшее внешне-физическим, однако види­мое им с потрясающей ясностью. Там, где он раньше видел голо­ву статуи познания, он читал слово Наука, а там, где он видел голову другой статуи, он читал слово Искусство.

И после того, как он воспринимал это, его вели в выходу из Храма. У храма стояли вновь оба инициатора. Один брал его за голову и поворачивал ее по направлению к тому, на что указывал второй инициатор: на образ Христа. И поэтом произноси­лись слова призыва. Один жрец, показывающий ему образ Хри­ста, говорил ему:

Восприми Слово и Силу этого Существа

В твое сердце.

А другой жрец говорил:

И получи от него то.

Что хотели тебе дать обе фигуры:

Науку и искусство.

Это было, так сказать, первыми двумя актами Гибернийского посвящения — тем особым способом, которым ученики в Гибер­нии приводились к действительному ощущению внутреннейшего существа христианства.

И это глубоко отпечатлевалось в душах этих учеников. И те­перь после того, как они отпечатлевали это в своей душе, они могли идти дальше по пути познания.

То, что нужно и можно сказать об этом пути познания, мы рассмотрим в ближайшие дни в связи с другими вещами.


Восьмая лекция

8 декабря 1923 г.

Сущность гибернийских мистерий

Из вчерашних рассмотрений вы увидели, что посвящение ги­бернийских Мистерий нацелено на действительное прозрение в тайны мира и человека, ибо внутренний душевный опыт, о кото­ром я говорил, имел решающий характер для душевной и сердеч­ной жизни человека. И, собственно, все, что должно приводить на путь в духовный мир, покоится на том, что человек на основе осо­бенно острых внутренних переживаний приходит к определенным преодолениям, значительно укрепляющим его силы, и благодаря этому тем или иным способом проникает в духовный мир.

Мы видели ведь, что при посвящении в Гибернии посвящае­мый стоял перед двумя символическими — это слово надо понять правильно — статуями. И я вам рассказал, во-первых, какие свой­ства имели эти статуи, а во-вторых, через какие ощущения и внутренние душевные переживания проводился ученик при со­зерцании этих статуй.

Одно вы должны уяснить себе: впечатление, получаемое от таких величественных статуй при тех условиях, какие я вам обрисовал, ни в коей мере не сравнится с тем впечатлением, которое получают от описания этих вещей; это внутреннее, чрез­вычайно сильное впечатление. Поэтому посвящающие, после всего того, что переживал ученик — это я рассказывал вчера — могли дать пережитому, испытанному перед каждой отдельной статуей, продолжать звучать в учениках в течение долгого вре­мени. Ученика просто останавливали на том, чтобы в нем звуча­ло то, что он пережил у мужской и у женской статуи. Неделями — в соответствии с кармой человека эти вещи протекают по-разному, у одних дольше, у иных короче — ученика задержива­ли на том, чтобы сначала прочувствовать отголосок мужской статуи. Испытания, о которых я говорил вчера, сначала прово­дились у обоих статуй, ибо в дальнейшем душевной жизни уче­ника должно было слиться воедино то, что в итоге исходило от обеих статуй. Однако все же ученика задерживали на том, что­бы сначала совершенно интенсивно звучало в нем впечатление от мужской статуи. И я опишу вам это впечатление так, как оно звучало в ученике. Конечно, при этом мне придется употреб­лять слова, совершенно неприспособленные для подобного по­святительного переживания; поэтому вещи, выраженные тут в словах, должны быть прочувствованы в соответствии с их дей­ствительным внутренним значением.

Первое, что теперь переживал ученик, отдаваясь впечатлению мужской статуи:, было неким родом душевного окоченения, дей­ствительного душевного окоченения, устанавливающегося все больше и больше по мере того, как он переносился во времена, в которых он должен был дать зазвучать этим вещам: некое душев­ное окоченение, ощущаемое также и как телесное окоченение. Ученик мог в промежутках заботиться о самом необходимом для жизни, однако, он все снова и снова переходил в своей душе в этот отзвук и переживал тогда это окоченение.

Это окоченение — оно было непременно неким посвящением, еще очень сильным, хотя уже и не совсем напоминавшим древ­ний стиль пра-мистерий — это оцепенение приводило его к изме­нению его сознания. Нельзя сказать, что сознание притуплялось, однако оно становилось таким, что ученик чувствовал: Состояние сознания, в которое я перехожу, является для меня совершенно непривычным. Я, собственно, сперва не могу управлять им, я ничего не могу поделать с ним. И поэтому ученик чувствовал, собственно, только то, что все это состояние сознания преиспол­нено ощущением оцепенения. Затем, однако, было так, как если бы ученик ощущал, что нечто, бывшее в нем окоченевшим — следовательно, собственно, он сам — воспринималось вселенной; он чувствовал себя как бы перемещенным в просторы вселенной, И он мог сказать себе: вселенная восприняла меня.

А затем наступало — это было не потерей сознания, а неким изменением сознания — затем наступало нечто совершенно осо­бенное. Когда ученик достаточно долгое время — а чтобы это дли­лось достаточно долго, об этом должны были позаботиться его ини­циаторы — переживал этот род оцепенения, эту воспринятость все­ленной, тогда он говорил себе примерно следующее: солнечные лучи, лучи звезд притягивают меня, втягивают меня во всю вселенную, но я остаюсь все же сосредоточенным в себе. Когда ученик доста­точно долгое время переживал это, он затем приходил к примеча­тельному зрелищу. Теперь он первым долгом знал, к чему было это сознание, наступавшее уже во время оцепенения — ибо теперь, в соответствии со своими переживаниями, созвучными с тем или иным, он получал разнообразнейшие впечатления в виде зимних пейзажей. Зимние ландшафты были перед ним в духе, ландшаф­ты, в которых он видел круговорот снежных хлопьев, наполняю­щих воздух — все, как было сказано, он видел в духе — или лан­дшафты, где он видел леса с отяжелевшими от снега ветвями дере­вьев и т. п. — вещи, созвучные тому или иному виденному им в жизни, оставляющие, однако, всегда впечатление действительно­го. Таким образом, после того, как он был воспринят вселенной, он ощущал себя так, словно его собственное сознание начаровывало перед ним целые путешествия во времени через зимние ландшаф­ты. И при этом он ощущал себя так, как если бы он был не в своем теле, а в своих органах чувств; он ощущал свое существо в своих глазах, он ощущал свое существо в своих ушах, он ощущал свое существо также на поверхности своей кожи. Тогда, в особенности, когда все внешние органы чувств, все осязание он ощущал расши­ренными на поверхности своей кожи. Тогда он чувствовал также следующее: я уподобился эластичной, но полой статуе. И он ощу­щал внутреннюю общность, например, своих глаз с этими ланд­шафтами. Он ощущал в каждом глазу как бы действующим целый ландшафт, обозреваемый им, как бы отовсюду воздействующим на этот глаз, словно глаз являлся неким внутренним зеркалом для того, что являлось там снаружи. Но вот что еще ощущал он: он ощущал себя не как единство, а чувствовал свое «я» умноженным на столько, сколько он имел органов чувств. Он чувствовал свое ♦я» двенадцатиричным. И в результате того, что он ощущал это «я» двенадцатиричным, у него появилось такое совершенно осо­бенное переживание, что он говорил себе: Здесь находится «я», которое смотрит через мои глаза. Здесь находится «я», оно дей­ствует в моем чувстве мышления, в моем чувстве речи, в моем осязании, в моем чувстве жизни. Я, собственно, являюсь расщеп­ленным в мире. — Исходя из этого возникла живая тоска по объе­динению с существом из Иерархий Ангелов, чтобы в этом соедине­нии с существом из Иерархии Ангелов получить силу и власть овладеть этой расщепленностью «я» на разрозненные пережива­ния внешних чувств. И исходя из этого, из всего этого в «я» возни­кало переживание: для чего имею я мои органы чувств?

И выявлялось нечто совершенно особое, так что ученик теперь ощущал: все, что связано с внешними чувствами и продолжением внешних чувств внутрь, во внутреннее человека — все это состоит в родстве с фактическим окружением, которое ученик имеет на земле. Внешние чувства принадлежат зиме, — вот то, что чувство­вал ученик. И во всей этой жизни, которую он переживал тогда, в изменяющихся зимних ландшафтах, которые, как мы говорили, были созвучны тому, что он видел в жизни, но которые ему сияли с большей красотой навстречу из духовного, — из всех этих пере­живаний брал ученик некое общее настроение своей души. Этот общий строй души содержал следующие части:

Я в моем зимнем мистериальном странствии пережил то, что действительно происходило во вселенной. Снежные и ледяные Массы моей волшебной зимы показали мне, какие умертвляющие силы действуют во вселенной. Я познал импульс уничтожения, действующий во вселенной. И мое оцепенение, испытанное мной на пути зимнего мистериального странствия, было возвещением о том, что я должен всмотреться в то, что существует во вселенной как силы, идущие из прошлого в настоящее, пребывающее, однако, в настоящем как мертвые мировые силы.

Это передавалось в первую очередь ученику посредством от­звуков пережитого им у мужской статуи.

Затем его приводили к тому, чтобы иметь в себе отзвук пережи­ваний от пластичной, а не эластичной статуи. И теперь он впадал не во внутреннее оцепенение, а во внутренний жар, в лихорадочное состояние, действующее таким образом, что вещи, которые могли столь сильно воздействовать на душу — ибо таковыми они именно и являются внутренне начинались настоящим телесным комплек­сом симптомов. У ученика было чувство, как будто что-то давило внутренне, сдавливало дыхание, кровь давила во все стороны. В огромный ужас приходил ученик, прямо-таки в некое глубоко внут­реннее душевное смятение. И затем в этом глубоком внутреннем душевном смятении открывалось другое, что надлежало ему пере­жить. И было так, что из душевного страдания рождалось нечто, что можно было бы передать следующими словами:

Я имею в себе нечто, что потребно моей телесности в обычной земной жизни. Это должно быть преодолено. Мое земное «я» дол­жно быть преодолено. — Это жило сильно в сознании ученика.

Затем, когда он достаточно долгое время переживал эту внут­реннюю горечь, эту внутреннюю стесненность, это чувство, что нужно преодолеть земное «я», тогда раскрывалось в нем нечто, о чем он знал, что это есть не прежнее состояние сознания, а хоро­шо ему знакомое состояние сознания, состояние сознания при сновидениях. В то время как при первом состоянии, происходя­щем из оцепенения, имелось ясное чувство, что он находился в таком состоянии сознания, которого он не знал в обычной жиз­ни, теперь он знал это состояние сознания: это есть род сновиде­ний. Он видел сон; но в противоположность тому, что он видел во сне прежде, теперь, в созвучии с тем, что было им пережито преж­де, он видел во сне летние удивительнейшие ландшафты. Однако он знал, что это были сны, сны, охватывающие его внутренне интенсивной радостью или интенсивной болью, смотря по тому, что приближалось к нему из этого летнего существа, радостное или горестное; это захватывало именно так, как захватывают сновидения. Вам надо вспомнить, на что способен сон, выступаю­щий прежде всего в образах, от которых вы просыпаетесь, просы­паетесь с бьющимся сердцем в жару, в страхе. Это внутреннее волнение, эту охваченность совершенно элементарным, само собой разумеющимся образом объяснял ученик так, что он говорил себе: Моя внутренняя сущность представила лето как сновидение веред моим сознанием — лето как сон.

В то же время ученик теперь знал: то, что как волшебное лето в непрерывных видоизменениях являлось или является перед его сознанием, есть как бы импульсы в далекое будущее вселенной. Но теперь он не ощущал себя, как раньше, разложенным в своих внешних чувствах и умноженным; нет, теперь он ощущал себя действительно сведенным в единстве; он ощущал себя как бы со­бранным, сосредоточенным в своем сердце. И это является куль­минацией, наибольшим усилением того, что он переживал: эта сосредоточенность в своем сердце, эта внутренняя охваченность и чувство своего родства во внутреннейшей человеческой природе не с летом, которое видят внешне, а со сновидением о лете. И верным образом говорил себе ученик: В том, что дает сновидение о лете, в том, что я внутренне переживаю, в моей человеческой сущности, в этом лежит будущее.

И когда учеником это было уже проделано, тогда приходило к нему такое переживание, что оба состояния следовали одно за другим. Скажем, он смотрел на ландшафт, состоящий из полей, прудов и маленьких озер. Он всматривался в лед и снег, и это превращалось в кружащийся, падающий снег, как бы туманные снежные хлопья, которые все утончались и утончались и, нако­нец, таяли, превращаясь в ничто. В тот миг, когда они таяли, превращаясь в ничто, где он чувствовал себя до некоторой степе­ни в пустом мировом пространстве, в тот миг их место заступали летние сновидения. И ученик сознавал: теперь в моей собствен­ной душевной жизни соприкасаются прошлое и будущее.

И с этих пор ученик был научен смотреть на внешний мир и говорить себе, теперь из этого внешнего мира истину, остающуюся ему всегда для будущего: В этом мире, который нас окружает, в этом мире, из которого имеем мы нашу внешнюю телесность, — этом мире нечто постоянно отмирает. И в снежных кристаллах зимы имеем мы внешние знаки постоянно умирающего в материи духа. Мы сами, как люди, еще не способны полностью чувствовать этот умирающий дух, верно символизирующийся во внешней при­роде в снеге и во льде, если этому не предшествует Посвящение.

Если же оно уже имело место, то тогда знают: постоянно уми­рает в материи дух, возвещая о себе в застывающей и застывшей природе. Тут постоянно действует ничто. И из этого ничто рож­дается в первую очередь нечто, как сны природы. А сны природы содержат зародыши мирового будущего. Однако, мировая смерть в мировое рождение не соприкасалось бы, если бы человек не стоял между ними. Ибо если бы человек не стоял между ними как я говорил, я просто описываю опыт, который внутренне про. ходил ученик гибернийского посвящения, — если бы человек не стоял между ними, тогда действительные события, в которые взи­рал ученик посредством нового сознания, рожденного из оцепе­нения, стали бы некой действительной мировой смертью, и сно­видение не следовало бы за мировой смертью. Никакое будущее не возникло бы в противовес прошлому. Сатурн, Солнце, Луна, Земля были бы; но не Юпитер, Венера и Вулкан. Чтобы это буду­щее Космоса присоединилось к прошедшему, для этого должен был человек стоять между прошедшим и будущим. Все это уче­ник просто знал из того, что он переживал.

И что было так пережито учеником, теперь это подытожива­лось для него его инициаторами. А именно, первое состояние — когда он проходил через оцепенение, когда он чувствовал себя как бы всасываемым вселенной — подытоживалось его инициа­торами в словах, которые я могу передать вам на немецком язы­ке следующим образом:

В далях должен ты учиться,

Как в синеве далей эфира

Сперва мировое бытие исчезает,

А в теле вновь себя находит.

В этих словах в самом деле подытоживались пережитые ощу­щения. Затем для него подытоживались ощущения второго со­стояния, вызванного действием второй статуи:

В глубинах должен ты разгадать

Из жаро-лихорадочного зла.

Как возгорается истина

И через тебя обосновывается в бытии.

Обдумайте, мои дорогие друзья, что на том этапе, который я вам описал вчера в конце лекции, ученик отпускался со словами, возникавшими на месте обеих статуй, со словами: Наука, Искусст­во. И Наука стояла на месте той статуи, которая говорила: я есмь познание, но мне недостает бытия. А Искусство писалось на месте той статуи, которая говорила: я есмь фантазия, но мне недостает истины. И ученик имел пережитым всю тяжесть, страшную внут­реннюю тяжесть; он, собственно, будучи как бы внутренне душев­но исполненный страстного желания, выбрал уже другое, вместо познания. Ибо ему было совершенно ясно, что познание, достигае­мое на земле, является только идеями, только образами, оно лише­но бытия. Теперь он переживал отголоски. И из этих отголосков он узнавал, что человек должен найти бытие из того, что он имеет в познании в то время, когда он теряет себя в мировых далях.

В далях должен ты учиться,

Как в синеве далей эфира

Сперва мировое бытие исчезает,

А в тебе вновь себя находит.

Ибо это было в действительности ощущением: он устремляет­ся некоторым образом вовне, в дали эфира, окруженные синевой просторы, и, наконец, человек соединяется с этой синевой даль­них просторов. Но тогда то, что было землей, так рассеивается в далях, что превращается как бы в ничто. И учились ощущать ничто из созерцания волшебного зимнего ландшафта. И теперь знали, что только человек может сохранить себя в этих просто­рах, ведущих вплоть до голубых эфирных далей.

А, во-вторых, человек исследовал, как он находит в своих соб­ственных глубинах то, что ему надо преодолеть, что он должен рассматривать как именно в человеке коренящееся и из человека проистекающее зло, которое должно быть преодолено импульсами добра в человеческой природе, чтобы мир имел будущее:

В глубинах должен ты разгадать

Из жаро-лихорадочного зла,

Как возгорается истина

И через тебя утверждается в бытии.

Склонность фантазии не иметь истины, даже склонность к тому, чтобы удовлетворяться отношением к миру, не заключающему в себе истины, а протекающему в произвольных образах субъектив­ного — эта склонность была пережита учеником. Ныне же из сно­видчески-волшебного лета он получал прозрение: Я могу вынести в мир то, что встает во мне, как творящая во мне фантазия. Из моего внутреннего, как образы фантазии, вырастают имагинации, имагинации растений. Если я имею только образы фантазии, я остаюсь чужд тому, что меня окружает. Если же я имею имагина­ции, тогда из моего внутреннего вырастает то, что я затем нахожу в тех или иных растениях, в тех или иных животных, в том или ином человеке. Все, что я нахожу во внутреннем, совпадает с чем-нибудь, находящимся вне меня. И для всего, что мне встречается во внешнем, из глубин моей собственной душевной жизни подни­мается что-нибудь, что с ним связано, что с ним совпадает.

Такая двоякая связанность с миром — вот что действительно внутренне грандиозным ощущением стояло перед учеником, как отзвук обеих статуй. И ученик действительно учился таким спосо­бом, с одной стороны, я бы сказал, духовно расширять свою душу в мировые просторы, а с другой стороны, научался глубоко вхо­дить в свое внутреннее там, где это внутреннее действует не так вяло, как оно действует в обычном сознании, а где это внутреннее действует так, как будто оно пронизано половиной действительно­сти, то есть пронизано, потрясено, заворожено сновидениями. Ученик научался связывать всю эту интенсивность внутренних им­пульсов со всей интенсивностью внешних импульсов. Из родства с зимним и из родства с летним ландшафтом он достигал прозрения во внешнюю природу и в свою собственную самость. И он глубоко роднился с этой внешней природой и с этой собственной самостью. Тогда он был уже хорошо подготовлен к тому, чтобы пройти через некий род повторения. В этом повторении совершенно ясно прово­дилось перед его душой его инициаторами: Ты должен душою внут­ренне задержаться в оцепенении. Ты должен задержаться в этом выхождении в мировые дали. И в третьих, ты должен задержаться на том, чтобы ощущать себя как бы излитым и умноженным в твоих внешних чувствах. Ты должен внутренне уяснить себе, ка­ким является каждое из этих состояний в отдельности. Ты должен уметь точно различать друг от друга каждое из этих трех отдель­ных чувств. Ты должен иметь некое эфирное внутреннее пережи­вание от каждого из этих трех состояний. — И когда теперь уче­ник сам с полным сознанием вызывал это состояние внутреннего оцепенения, тогда перед этой душой выступало все, что он обрел в переживаниях до нисхождения из духовных миров на Землю, до земного зачатия своего тела, когда он из мировых просторов стя­нул эфирные импульсы и эфирные силы, чтобы окружить себя эфирным телом. Так вводился ученик Мистерий Гибернии в созер­цание последнего состояния перед нисхождением в физическое тело. А затем он должен был совершенно уяснить себе внутреннее переживание, какое он получал, когда вступал в мировые дали. Во второй раз при этом повторении он ощущал не так, что его как бы всасывают лучи Солнца и звезд, но он чувствовал при этом повто­рении так, как если бы что-то приходило ему навстречу, как если бы со всех сторон из далей шли ему навстречу Иерархии, как если бы шли к нему навстречу и другие переживания. И он ощущал то, что лежало в его более отдаленном прошлом, в его доземной жиз­ни. А затем он должен был совершенно уяснить себе то состояние, когда он был разлит во внешние чувства и находил себя как бы раздробленным в мире внешних чувств. Тогда тут он достигал се­редины бытия между смертью и новым рождением.

Вы видите, то, что позволяет посвящаемому проникнуть в эти сокровенные миры, к которым, однако, человек принадлежит сво­им существом, может быть достигнуто разнообразнейшим образом. И когда мы оглядываемся таким образом, как я указывал вчера и много раз раньше, тогда вы сможете сказать себе: В различных местах Мистерий созерцание сверхчувственного мира достигалось разнообразнейшими способами. Почему стремились к такому раз­нообразию, почему над всеми Мистериями не разливался единооб­разный духовный путь — об этом мы еще поговорим в последую­щих лекциях. Сегодня я только хочу указать на этот факт. Но все эти различные пути Мистерий были предназначены к тому, чтобы раскрыть сокровенные стороны бытия мира и человека, на которые все вновь и вновь с самых разных точек зрения указывали мы тут в этих рассмотрениях и в других лекциях и других сочинениях.

А затем ученику пояснялось, что теперь он должен внутренне по отдельности пережить и другие состояния, которые он пережил в созвучии с другой статуей, так, чтобы для каждого отдель­ного состояния он имел внутреннее ясное сообразное ощущением знание, как бы проходящее сквозь него, и что он должен затем вызвать это с полным сознанием. Это и делал он тогда. И при том, что я описал как некий род душевного бедствия, он ощущал непосредственно, что в душевной жизни следовало за смертью.

Затем наступало созерцание благодаря тому, что он пережи­вал дальше, когда внешняя природа обнаруживала себя как бы в летних ландшафтах, но как бы в сновидении о летних ландшаф­тах. Тут обнаруживалось им, при повторном переживании, и те­перь с полным сознанием это состояние отделенным от другого состояния сознания, тут он учился познавать то, что определяло дальнейшее течение его послеземной жизни. И когда он полнос­тью уяснял себе и оживлял то, чем являлось сосредоточение в существе сердца, тогда, делая это живым, наличным в своем со­знании, мог он достичь середины бытия между смертью и новым рождением. И инициатор мог сказать ему:

Научись духовно созерцать зимнее бытие

И тебе откроется зрелище доземного.

Научись духовно грезить летнее бытие

И ты обретешь переживание послеземного.

Пожалуйста, обратите пристальное внимание на слова, упот­ребляемые мной, ибо на этом отношении созерцания доземного и переживания послеземного, и сновидения к созерцанию, на этом отношении основывается колоссальное различие, заключающееся в обоих этих переживаниях посвящаемого в Мистериях Гибернии. Какое место занимало это посвящение во всей исторической взаимосвязи человечества, во всем развитии человечества, какое значение имело оно для этого человеческого развития и какой еще гораздо более глубокий смысл имело оно именно на том эта­пе, которым я закончил вчерашнюю лекцию, где выступало как бы некое созерцание Христа в ученике Гибернии, — обо всем этом я буду говорить завтра.


Девятая лекция

9 декабря 1923 г.

Великие мистерии гибернии

Я должен был рассказать вам разное о характерном складе Гибернийских Мистерий, и вчера вы увидели, что тот своеобраз­ный путь развития, который могли проходить люди на ирландс­ком острове, вел к тому, что эти люди достигали проникновения, в первую очередь, в то, что вообще может быть пережито челове­ческой душой благодаря собственной внутренней активности че­ловека. Подумайте только, благодаря всем тем подготовлениям, которые проводились для посвящаемого, было возможно, чтобы посредством волшебных образов ландшафта, обычно расстилаю­щихся перед человеческими органами чувств, а теперь ворожа­щих за этими внешними чувствами, вызывались не религиозные фантастические галлюцинаторные впечатления, но нечто такое, к чему уже привыкли: видеть как бы некую завесу, стоящую перед душой, о чем прекрасно знали, что что-то есть тут за этим. И то же самое было и с прозрением в собственное человеческое внутреннее при волшебном видении сновидческого летнего ланд­шафта. Тут ученик, следовательно, был подготовлен к тому, что­бы иметь имагинации, имагинации, которые в первую очередь присоединялись к тому, что ученик иначе видел внешними чув­ствами. Однако, имея эти имагинации перед собой, он знал, что посредством этих имагинаций он проникает дальше в нечто со­вершенно иное.

Я ведь показал вам, как проникал ученик к видению времени доземного бытия и времени послеземного бытия, времени после смерти вплоть до середины бытия между смертью и новым рож­дением, а при взгляде назад — времени непосредственно предше­ствовавшего нисхождению в земное и далее опять вплоть до сере­дины бытия между смертью и новым рождением. Однако при этом достигалось еще и нечто другое. В то время как ученика вели дальше, чтобы по-настоящему погрузиться в пережитое, тогда его душа укреплялась созерцанием доземной и послеземной жиз­ни; его душа проникала в умирающую и снова возрождающуюся природу, и тогда он мог с еще более укрепленной внутренней силой и энергией углубиться в ощущение оцепенения при этом восприятии мировых просторов, воспарение в выси, вплоть до голубых эфирных далей, а затем — в те чувства, когда ощущали себя как личность, находящуюся внутри внешних чувств, когда ничего не воспринимали от остального человека, а воспринимали только кое-что от бытия в глазу, от бытия во всем слуховом тракте, в осязании и т, д., когда, следовательно, являлись всецело органами внешних чувств.

Ученик учился с сильной внутренней энергией снова ожив­лять в себе эти состояния и затем из этих состояний давать при­близиться к себе тому, что теперь шло еще дальше. Когда теперь ему указывалось, чтобы совершенно внутренне произвольно — после всего пережитого им — вновь установить состояние внут­реннего оцепенения так, чтобы чувствовать свой организм как некий род минерала, т. е. как нечто, в сущности, совершенно чуж­дое, когда свое внешнее, свое телесное он ощущал как нечто чуж­дое, а душу только как бы парящей и обволакивающей это мине­ральное — тогда в состоянии сознания, возникающего из этого, он отчетливо получал созерцание предшествующего Земле Лун­ного бытия.

И вспомните теперь, мой дорогие друзья, как я описывал в моем «Тайноведении» и в самых различных лекциях это Лунное бытие. То, что описывалось там, оживало в сознании ученика; все это просто было с ним. Это древнее Лунное бытие представало перед ним как планетарное бытие, наличествующее сначала, соб­ственно, лишь в водном, жидком состоянии, но не в таком, как теперешняя вода, а бывшее, я бы сказал, более желатинообраз­ным, как бы свернувшимся. А самого себя он ощущал внутри. Однако, чувствовал он себя организованным в этой полумягкой массе. И он ощущал, как из его организации струилась организа­ция всей планеты.

Вы должны только уяснить себе разницу между переживани­ем в тогдашнее время и переживанием сегодня. Сегодня мы чув­ствуем себя в определенном смысле ограниченными нашей ко­жей, и мы говорим, что, как люди, мы являемся тем, что нахо­дится внутри нашей кожи. Конечно, это — великая ошибка, ибо как только мы подходим к воздухообразному в человеке, тотчас раскрывается бессмысленность того, чтобы чувствовать себя ог­раниченным внутри своей кожи. Я ведь часто говорил: воздуш­ная масса, которую я имею теперь во мне, только что была вне меня, а воздушная масса, которая через минуту будет во мне, находится снаружи. Так что и ныне только тогда будем мы пра­вильно ощущать себя людьми, если в отношении нашей воздуш­ной формации мы не будем считать себя отрезанными от внешне­го мира. Мы находимся всюду, где есть внешний воздух. Нет разницы между тем, имеете ли Вы во рту кусок сахара, который в следующий момент будет у Вас в желудке, а затем проделает определенный путь, или тем, находится ли некая воздушная мас­са в этот момент снаружи, а в следующий — в ваших легких.

Кусок сахара проделывает один путь (это рисуется), а воздух — другой путь через воздушные и дыхательные органы. И тот, кто вот это не причисляет к себе — не должен причислять к себе также и свой рот, но должен начинать свое тело с желудка. Итак, по отношению к современному человеку, собственно, является бессмыслицей считать себя замкнутым внутри человеческой кожи.

В бытии же Луны вообще не существовало никакой возмож­ности считать себя замкнутым внутри своей кожи. Такой мебели, какая теперь нас окружает, к которой можно подойти и ощу­пать, тогда не существовало, но все существовавшее в то время являлось результатом природы. И если бы Вы протянули орган, имеющийся у Вас в то время, — что, впрочем, так и было — то, сравнив это с теперешними пальцами, можно было бы их втягивать настолько, что они совсем исчезали и рука могла втянуться, могла совершенно утончиться и т. д. Ныне, касаясь доски, вы не ощущаете: что эта доска принадлежит вам. Беря что-нибудь тог­да, просто ощущали, что это принадлежит нам; так же, как воз­душная масса все еще принадлежит нам сегодня. Так что соб­ственная организация ощущалась фактически как всего лишь частичка всей планетарно-Лунной организации.

И все это выступало перед сознанием гибернийского ученика. И он получал тогда также впечатление того, как это желеобраз­ное жидкое является только временным состоянием организации Луны, каким оно было в определенные эпохи в этой древней орга­низации Луны, где внутри желатинообразного выступало нечто, бывшее физически значительно тверже, чем теперешние твердые предметы. И все же это не было минеральным в том смысле, в каком являются таковыми теперешний смарагд, корунд или ал­маз, но это было чем-то твердым, роговым. Минерального в се­годняшнем смысле слова, кристаллизированного и т. п., тогда не существовало; а то, что было минералоподобным, твердым, рого­образным, имело формы, показывающие, что оно было выделено органической деятельностью, как сегодня говорят не о кристал­лическом образовании коровьих рогов, но знают, что они вырос­ли из ее организма, или же оленьих рогов или подобном. Впро­чем, не иначе обстоит, ведь, и с костями; но они минеральные. Следовательно, тогда существовало минералоподобное, образовы­вавшееся из органического.

И некие существа, частично уже прошедшие через свое чело­веческое, которым оставалось в земном бытии закончить лишь кое-что из этого человеческого, эти существа являются теми ин­дивидуальностями, о которых я говорил, как о великих мудрых праучителях человечества на Земле, ныне находящихся в Лунной колонии. Все это открывалось гибернийскому ученику во время того состояния оцепенения. И когда он должным образом, то есть так, как это являлось нужным его посвятителям, прохо­дил через все необходимое, тогда его внимание обращалось на то, что он должен был продвинуться вперед, повторно продвинуться вперед, к тому, чтобы заставить свое оцепенение растечься, из­литься вплоть до эфирных далей, где он мог ощутить: пути высей ведут меня в дали голубого эфира вплоть до границ простран­ственного бытия.

И когда он повторно переживал это, тогда он чувствовал все то, что можно было пережить тут подымающимся от Земли к эфирным далям. Однако между тем, как он двигался к эфирным далям, после того, как выси приняли и вынесли его в синие дали эфира, там, снаружи, чувствовал он, как у конца пространствен­ного мира проникало в него то, что снова оживляло его, что се­годня мы назвали бы астральным: нечто, что переживалось внут­ренне и было связано с человеческим существом гораздо значи­тельнее, гораздо энергичнее, но что, тем не менее, не могло вос­приниматься так сильно, как сегодня воспринимаются подобные вещи; однако, оно так связывалось с человеческой душой, как сегодня связалось бы с человеческим внутренним ощущение, ис­пытываемое, когда человек подвергается излиянию, освежающе­му излиянию солнечного света в той степени, в какой он внутрен­не пронизывается его оживляющим, заставляющим ощутить свою организацию во всех частностях, элементом; только это ощуще­ние было гораздо более энергичным, сильным, оживляющим. Ибо если Вы хоть немного присмотритесь, Вы, ведь, сможете ощу­тить, когда вы свободно подставляете себя Солнцу, когда вы дае­те Солнцу пронизать вас, только не так, чтобы при этом Солнце стало вам несимпатичным, несимпатичным во внутреннем ощу­щении, когда вы так подставите себя Солнцу, давая именно его свету и теплу приятно пронизать Ваше тело, Ваш организм, то Вы почувствуете: каждый отдельный Ваш орган вы теперь ощу­щаете несколько иначе, чем раньше. Вы подлинно придете в та­кое состояние, что сможете внутренне описать себя.

То, что такие вещи так мало известны, является результатом недостатка способности внимания у нынешнего человека. Если бы этот недостаток способности внимания ныне не был таковым, человек мог бы дать по крайней мере сновидческое указание о том, что замечено им во внутреннем ощущении во вливающемся солнечном свете. И в действительности ученику иначе преподава­ли о внутреннем человеческого организма, чем это делают сегод­ня. Сегодня режут трупы и по ним составляют анатомические атласы. Для этого не требуется особой внимательности, хотя надо признать, что иным студентам не хватает и такой внимательнос­ти; но для этого не требуется значительной внимательности. Не­когда же ученика учили так, что его ставили на Солнце и вели к тому, чтобы прочувствовать теперь свое внутреннее в реакции на приятно вливающийся солнечный свет; и сообразно с этим он мог уже нарисовать печень, желудок и т. п. Такое внутреннее родство человека с макрокосмом устанавливается только тогда, когда имеются условия, нужные для этого. Вы можете, конечно, быть слепым и все же, путем ощупывания установить форму какого-либо предмета. Таким же образом, когда один орган Вашего орга­низма становится восприимчивым к другому посредством внима­ния к свету, вы можете описывать внутренние органы, так что Вы будете в состоянии воспринимать по крайней мере их теневые образы в Вашем сознании. Но именно ученику гибернийских Мистерий в высокой степени прививалось то, что при излиянии в голубые эфирные дали, при вливании астрального света он чув­ствовал теперь в первую очередь не себя; но он чувствовал в сво­ем сознании могучий мир, мир, о котором он говорил себе следу­ющее: я живу всецело в том же элементе, что и другие существа. Этот элемент в основе своей полностью является достоянием при­роды. Ибо отовсюду сюда ощущаю я, как вливается в меня из этого элемента, в котором — простите, что лишь несколько поз­же я могу употребить это выражение — в котором я плаваю, как рыба в воде, сам же, однако, состоя только из совершенно лету­чих, легких элементов, во всем планетарном элементе ощущаю я, как со всех сторон приходит ко мне это приятно втекающее. Ученик ощущал, собственно всюду в себе втекание астрального света, формирующего и образующего его. Этот элемент является чисто природным достоянием, так мог бы сказать ученик, — ибо он мне всюду нечто дает. Я, собственно, окружен исключительно благом. Благо, благо существует повсюду, но это природное бла­го, оно окружает меня.

Однако это природное благо есть не просто и только благо; оно есть творческое благо, ибо оно есть то, что в то же время своими силами создает то, что я есть, дает мне форму, поддержи­вает меня, пока я плаваю в этом элементе, парю, рею. И такими были эти, в основных чертах, природно-моральные впечатления, возникающие тут.

Если бы мы захотели провести сравнение с чем-нибудь тепе­решним, мы могли бы сказать: если бы человек мог, имея перед собой розу и вдыхая ее, с внутренней правдивостью и честностью сказать: божественное благо, расстилающееся на всей земной планете, течет также в розе, и когда роза сообщает моему органу обо­няния ее элемент, тогда я вдыхаю живущее в планетах божествен­ное благо, — если бы ныне человек мог с внутренней честностью сказать такое, вдыхая розу, тогда он пережил бы нечто, подобное слабой тени того, что в то время познавалось внутренне, как совер­шенно жизненный элемент отдельного человека. И это, мои доро­гие друзья, было переживанием бытия Солнца, предшествовавше­го нашей Земле. Следовательно, ученик мог переживать бытие Солнца и бытие Луны, какими они предшествовали нашей Земле.

А дальше, когда затем ученика приводили к тому, чтобы ощу­тить себя лишь в своих внешних чувствах, он переживал как бы сбрасывание всего своего организма, так что он, собственно, жил только в своих глазах, в своем слуховом тракте, во всем своем осязании, тогда он воспринимал то, что я описал в моем «Тайно­ведении» как бытие Сатурна, как бытие, когда парили и реяли в тепловом элементе, в дифференцированном в себе тепловом эле­менте. Там было так, что ощущали себя не как плоть и кровь, не как кости я нервы; ощущали себя просто как некий организм из тепла, но тепла в другом тепле, планетарном сатурническом теп­ле. Тепло воспринимали, когда внешнее тепло имело другую сте­пень, чем внутреннее. Реяние в тепле, жизнь благодаря теплу, опущение тепла в тепле, это и было сатурническим бытием.

И это переживалось учеником, когда он входил в свои чув­ства. А сами эти органы чувств еще не были так дифференциро­ваны, как теперь. Это восприятие тепла в тепле, жизни благода­ря теплу, жизни в тепле, это было главнейшим. Однако, были моменты, когда, приближаясь в качестве некоего теплового орга­низма к другому тепловому явлению или к другому тепловому качеству, благодаря прикосновению ощущали как бы некую вспышку пламени, и теперь находились в элементе — не просто тепла, струящегося, ткущего и волнующегося тут, а были в опре­деленный момент как бы чем-то огненным, или чем-то, что было как бы неким реющим ощущением вкуса, вкуса не только как бы на языке, языка тогда, естественно, не существовало, но вкуса, которым ощущали бы самого себя, но который, однако, вспыхи­вал при прикосновении к другому, который и другому отдавал нечто от себя и т. д. В ученике оживало бытие Сатурна.

Итак, вы видите, что в этих Гибернийских Мистериях ученик вводился в то, что является прошлым собственно земного плане­тарного бытия. Он познавал бытие Сатурна, Солнца и Луны, как следующие друг за другом метаморфозы земного бытия.

А затем он повторно побуждался к переживанию того, что теперь вело его в свое внутреннее; сперва к повторному переживанию того, что я описал Вам как ощущение внутреннего гнета, как, если бы преобладало ощущение собственного центра, как если бы воздух в ком-то уплотнялся, так что, если мы захотим сравнить это состояние с чем-нибудь в теперешнем земном человеке, то его можно было бы сравнить с тем, когда он имеет ощущение, что не может сделать вдох, давимый и теснимый со всех сторон. Это было первым состоянием и его должен был ученик теперь вызвать снова в душе посредством внешнего произвола. И когда он проделывал это, когда он фактически имел это приходя­щее в сновидении, благодаря чему он, ведь, уже прежде обрел способность грезить природное бытие в качестве летнего ланд­шафта, грезить бодрствуя, когда он приходил в это состояние, тогда, в какой-то момент он обретал вдруг совершенно особое пе­реживание. Чтобы вообще смочь охарактеризовать Вам это пере­живание, я должен начать эту характеристику следующим обра­зом. Представьте себе: Вы входите сегодня, как земной человек, в теплую комнату; Вы ощущаете тепло; выходя наружу, где 5 или 10 градусов ниже нуля, Вы ощущаете там холод; Вы ощуща­ете разницу между теплом и холодом, но ощущаете это как нечто телесное. Это не соединяется о Вашим душевным. И как земной человек, входя в теплую комнату. Вы не имеете ощущения: тут, в этой комнате, есть нечто как бы от великого Духа, окружающе­го человека любовью. Вы ощущаете это тепло как приятное теле­сно, однако не ощущаете его как нечто душевное. То же самое и при морозе. Вы мерзнете, Вам холодно телесно; но у Вас нет ощу­щения: посредством особых климатических условий к Вам при­ближаются демоны, чтобы нашептывать Вам нечто столь холод­ное, что Вы замерзаете также и в душе. Физическое тепло не является для Вас одновременно и чем-то душевным, ибо природ­ное душевное Вы, как земной человек с обыкновенным сознани­ем, не воспринимаете со всей интенсивностью. В качестве земно­го человека можно согреться от другого человека, от его дружбы, от его любви; можно замерзать от его холодности, может быть, и от его филистерства, однако, при этом имеют в виду нечто душев­ное. Но подумайте-ка только, как мало склонен сегодня физичес­кий земной человек к тому, чтобы, выходя летом в тепло, на знойный воздух, сказать: Боги очень любят меня сейчас! Или как мало склонен нынешний человек, выходя на зимний мороз, гово­рить: А теперь в воздухе носятся только те Сильфы, которые яв­ляются холодными филистерами в мире Сильфов. Такие выраже­ния ныне вовсе не услышишь.

Видите ли, это ощущение, на которое я хочу указать — я говорил по этому поводу, что должен начать объяснение с конца — оно открывалось как нечто само собой разумеющееся учени­ку, когда он переживал это внутреннее ощущение сдавленности как нечто само собой разумеющееся. Все, что он ощущал как тепло, он одновременно ощущал как душевное, но вместе с тем именно и как физическое тепло; и это он мог чувствовать, потому что со своим сознанием он находился в бытии Юпитера, которое возникнет из Земли. Ибо мы только благодаря тому станем людь­ми Юпитера, что свяжем физически тепловое с душевно тепло­вым; так что мы, как люди Юпитера, придем к тому, что когда, например, какого-нибудь человека или ребенка погладим с любо­вью, то для этого ребенка в то же время мы станем действительно теплоизлучающими. Совершенно нее будут разделены любовь и излияние тепла. Фактически придут к тому, чтобы тепло, кото­рое переживают, душевно излучать также и в окружение.

К тому, чтобы пережить это — конечно, не в земном мире, а будучи перенесенным в другой мир, — велся ученик гибернийс­ких Мистерий, и благодаря этому, естественно, не в физической земной действительности, перед ним в образе вставало бытие Юпитера.

И следующее усилие состояло в том, что ученик должен был почувствовать ту внутреннюю нужду, о которой я говорил вчера, когда ученик подходил к тому, чтобы ощутить необходимость преодоления собственного «Я», ибо в противном случае оно мог­ло бы стать источником зла. Когда ученик делал в себе действи­тельным это внутреннее душевное состояние, тогда он не только ощущал единым душевное и физическое тепло, но то, что он ощу­щал как единое — это душевно-физическое тепло — начинало светиться, проявляло себя светящимся. Тайна блистания света, душевного блистания света открывалась ученику. Этим он пере­носился в будущее, в то будущее, когда Земля превратится в пла­нету Венеру, в будущую планету Венеру.

И затем, когда ученик все, что он пережил прежде, ощущал слитым как бы в своем сердце, — так, как я это описал Вам вчера — тогда то, что он вообще пережил в своей душе, одновременно вставало перед ним как переживание планет. Имеют некую мысль; эта мысль не остается внутри человеческой кожи, а начинает зву­чать; мысль становится Словом. То, что переживает человек, об­разуется в Слово. Слово распространяется на планете Вулкан. Все на планете Вулкан является говоряще-живым существом. Слово звучит от Слова, Слово объясняется Словом, Слово говорит Сло­ву, Слово учится понимать Слово. Человек ощущает себя как мир, понимающий Слово, как Слово — Мир, понимающий Слово. Ког­да это в образе вставало перед посвящаемым в Гибернии, тогда он находился в бытии Вулкана, в позднейшей метаморфозе состоя­ния земной планеты.

Итак, вы видите, гибернийские Мистерии действительно от­носились к тому, что в духовной науке с полным правом называ­ют великими Мистериями. Ибо то, во что посвящались ученики, давало им некое прозрение, созерцание доземной и послеземной человеческой жизни. В то же время оно давало им прозрение в космическую жизнь, в которую вплетен человек, из которой он рожден в течение времен. Следовательно, человек учился позна­вать микрокосм, т. е. самого себя, как духовно-душевно-телесное существо в связи с Макрокосмом. Он познавал также и становле­ние, сотворение, возникновение и отмирание и метаморфизиро­ванное превращение макрокосма. Эти гибернийские Мистерии были великими Мистериями.

И их собственный расцвет они пережили во время, предше­ствовавшее Мистерии Голгофы. Особенность великих Мистерий, однако, состояла именно в том, что в этих великих Мистериях говорилось о Христе как о будущем, как впоследствии люди го­ворили о Христе, как о прошедшем через прошлые события. И после первого посвящения, собственно, хотели показать учени­ку, представляя ему при выходе образ Христа: Все то, что явля­ется мировым путем Земли, стремится к событию Голгофы. Тог­да это еще представлялось как будущее.

На этом, впоследствии, прошедшем через столькие испыта­ния острове, действительно было место великих Мистерий, место христианских Мистерий до Мистерий Голгофы, в котором жив­ший еще до Мистерий Голгофы человек своим духовным взором направлялся соответствующим образом к Мистерии Голгофы.

И когда затем наступила Мистерия Голгофы, тогда — в то время как там, в Палестине, совершились удивительные собы­тия, которые мы описываем, рассказывая о переживаниях Хрис­та Иисуса на Голгофе и о его окружении, — тогда в гибернийс­ких Мистериях и в их общине, т. е. в народе, принадлежащем к гибернийским Мистериям, праздновались большие праздники. И то, что действительно совершалось в Палестине, совершалось на гибернийском острове стократно умноженным образом, но так, что картина не являлась воспоминанием прошедшего. На гибер­нийском острове в образах переживали Мистерию Голгофы одно­временно с тем, когда в Палестине совершалась историческая Мистерия Голгофы. Когда впоследствии в храмах и церквях Ми­стерия Голгофы переживалась в образах, показывалась народу в образах, то это были картины, напоминающие в о чем-то совер­шившемся на Земле, что из обыкновенного сознания извлекалось как исторически вспоминаемое. На гибернийском острове эти картины существовали, когда они еще не могли быть извлечены исторической памятью из прошедшего, а когда они могли быть извлечены только из самого духа. На гибернийском острове ду­ховно видели то, что для телесного глаза разыгрывалось в Пале­стине в начале нашего летоисчисления. И таким образом, на ги­бернийском острове человечество духовно переживало Мистерию Голгофы. А это означает величие всего того, что затем выступало для остальной цивилизации именно из этого гибернииского ост­рова, но что, однако, исчезло в более позднее время.

А теперь я прошу Вас обратить внимание на одну вещь. Тот, кто изучает только внешнюю историю, найдет много величествен­ного, прекрасного, возвышающего, просветляющего ум, когда он исторически бросает взгляд на древний восточный мир, когда он исторически взирает на древнюю Грецию, на древний Рим; мно­гое может он пережить, восходя сквозь средневековье, скажем, к временам Карла Великого. Однако посмотрите, какими бедными становятся внешние исторические сообщения о том времени, ко­торое начинается парой столетий позже возникновения Христи­анства и кончается приблизительно девятым, десятым христиан­ским столетием. Посмотрите исторические труды: во всех старых честных исторических трудах Вы, собственно, всюду найдете толь­ко совсем краткие описания этого времена, найдете очень мало относительно этих столетий. Только после этого вещи снова на­чинают становиться более подробными. Правда, новейшие исто­рики, несколько профессорски стыдясь того, что материал так плох, вследствие того, что они не описывают того, чего она не знают, выдумывают всяческие фантастические конструкции и помещают их в эти столетия. Однако все это является бессмысли­цей. Если внешне исторически честно представить дело, то исто­рическое описание того времени, когда гибнет древний Рим, ока­жется довольно скудным; затем идут разрушительные походы переселения народов, которые, впрочем, были не так уж страшно заметными внешне, как их представляют себе сегодняшние люди; они были поразительны только по отношению к предшествующе­му и последующему спокойствию. Но если Вы просто вычислите сегодня, или вычислили бы в предвоенный период, сколько лю­дей едет каждый год из России в Швейцарию, то получите боль­шее число людей, чем то, которое пересекло ту же территорию в Европе во времена переселения народов. Все эти вещи являются относительными. Так что, собственно, если продолжать в том же стиле, в каком говорят при описании передвижения народов, надо было бы сказать: Вплоть до предвоенного времени все в Европе находилось в постоянном переселении народов, даже в Америку через океан. И переезды в Америку были многочисленнее, чем потоки переселения народов. Однако этого не хотят уяснить себе. И все-таки дело обстоит так, что в тот период, который опи­сывается как время переселения народов и последующий за ним период, исторические сведения становятся редкими. Об этом пе­риоде известно немногое. Мало рассказывается, например, о том, что происходило вот тут, в этих местах, во Франции, в Германии и т. д. Но это было именно там, куда, хоть и в виде слабых отго­лосков, текли отзвуки того, что созерцалось в гибернийских Ми­стериях, где действия, импульсы великих Мистерий Гибернии вливались в Цивилизацию.

Но теперь встретились два великих течения. Видите ли, все что я говорю теперь, говорится, собственно, только как термино­логия, без малейшего желания бросить хотя бы тень симпатии или антипатии, только для того, чтобы описать историческую необходимость. Два течения встретились. Одно течение шло околь­ным путем через Грецию и Рим, шло с Востока: оно рассчитыва­ло на все больше и больше проникающую в человечество способ­ность, основывающуюся на рассудке и способности органов чувств, где действовало то, что существовало как историческое воспоми­нание о внешне зримых, внешне пережитых событиях. Из Пале­стины через Грецию и Рим распространилась весть, воспринятая затем людьми в свою религиозную жизнь, весть о том, что в чув­ственно-физическом мире разыгралось в Палестине благодаря Богу Христу. Это было рассчитано на понимание людей; оно направ­лялось на то, что мы сегодня называем обыкновенным, основан­ным на понимании и внешних чувствах, сознанием. Это и рас­пространилось величественным образом. Однако, в конце концов, оно вытеснило то, что исходило от Запада, из Гибернии, и что в качестве последнего отголоска старой инстинктивной земной муд­рости считалось с древней, вспыхивающей только в новой созна­тельности, спиритуальной мудростью человечества. Нечто распро­странилось из Гибернии в Европу, что в отношении просветления мудростью не рассчитывало на чувственное воззрение, на свиде­тельства, на которые можно было указать как на исторически имевшие место. Тут распространялись культы, учения мудрости как гибернийские культы, как гибернийские учения мудрости, которые считались с тем, что просветляет человека из духовного мира, даже и тогда, когда, как Мистерия Голгофы, на другом месте Земли это одновременно разыгрывается и в физической действительности. В Гибернии на физическую действительность Палестины смотрели духовным образом.

Но то, что могло только присоединиться к физической дей­ствительности, оставило в тени то, что считалось со спиритуаль­ным возвышением человека, со спиритуальным одухотворением человека, со спиритуальным одушевлением человека. И посте­пенно то, что было связано с чувственно-физическим бытием, с необходимостью получило преимущество над тем, что присоеди­нялось к духовному видению. И сообщение о Спасителе, бывшем на Земле в физическом теле, победило чудесные имагинативные картины, которые исходили из Гибернии и могли быть представ­лены в культах, великие имагинативные картины, которые воз­вещали о Спасителе как о духовном существе и при этом совер­шенно не учитывали в изображении своего культа, в своих пре­даниях, что это являлось также и неким историческим событи­ем. Менее всего это могло было быть учтено в то время, когда это еще не было историческим событием, ибо эти культы были уста­новлены до Мистерии Голгофы.

И пришло время, когда люди все больше и больше станови­лись доступными только для физически созерцаемого, когда они пришли к тому, чтобы не считать истинными вещи, не примыка­ющие к физически созерцаемому. И так мудрость, пришедшая из Гибернии, уже не ощущалась больше в своей субстанциональнос­ти. И таким образом, искусство, пришедшее из Гибернии, уже не ощущалось в своей космической истине. Так постепенно все больше и больше возникала не гибернийская наука, а наука, приникаю­щая лишь к внешне-чувственному, и не гибернийское искусство, а искусство — даже и рафаэлевское является таковым — которое нуждалось в чувственно-наглядной модели, тогда как гибернийс­кое искусство исходило из того, что духовное, спиритуальное осу­ществлялось непосредственно через художественные средства.

А затем настало время, когда наступило в определенном смысле затемнение спиритуальной жизни, когда только стучали во врата мышления и чувств, и основывали философии, которые должны были показать, как могли бы мышление и чувство как-то придти к бытию или достичь истины.

А затем наступило примечательное явление, состоявшее в том, что человек не был уже больше доступен спиритуальным влияни­ям. И в чем можно было бы точнее увидеть, что люди со своим сознанием уже больше не доступны для спиритуальных влияний, как не в том, что давалось людям таким образом — я описал это в журнале «Царство» — как была дана людям «Химическая свадь­ба Христиана Розенкрейца». Я тогда обратил внимание на то, как удивительно обстоит дело с этой «Химической свадьбой». Валентин Андрэа является физическим писателем этой «Химической свадьбы»; за год до того, как разразилась тридцатилетняя война, была написана эта «Химическая свадьба» Валентином Андрэа. Однако никто, знающий биографию Валентина Андрэа, не усомнится в том, что тот Валентин Андрэа, который впослед­ствии стал филистерским пастором и написал разные елейные книги — не писал «Химической свадьбы». Бессмысленно верить, что Валентин Андрэа написал «Химическую свадьбу». Ибо срав­ните только когда-нибудь «Химическую свадьбу», или «Органи­зацию мира», или другие труды Валентина Андрэа — физически это ведь одна и та же личность — с тем слащаво елейным, сильно масляным, что написал в позднейшей жизни пастор Валентин Андрэа, носивший только то же самое имя. Ведь это — в высшей степени примечательный феномен! Молодой человек, едва окон­чивший школу, записывает такие вещи, как «Организация мира», «Химическая свадьба Христиана Розенкрейца», и нам стоит боль­шого напряжения установить внутренний смысл этих трудов. Сам он совершенно ничего не понимает из этого, о чем позже свиде­тельствует он сам: он становится елейным масляным пастором! И это — тот же самый человек! Достаточно взять лишь этот факт, чтобы поверить в то, что я говорил тогда: «Химическая свадьба» не написана человеком, или только в той мере написана челове­ком, в какой исполненный страха тайный секретарь Наполеона писал его письма. Однако, Наполеон все же был человеком, твер­до стоявшим на земле, был физической личностью. Тот же, кто писал «Химическую свадьбу», не был физической личностью, и он использовал этого «секретаря», ставшего впоследствии масля­ным пастором Валентином Андрэа.

Обдумайте это удивительное событие, предшествовавшее Трид­цатилетней войне: молодой человек, совершенно молодой чело­век, отдает свою руку духовному существу, свыше записывающе­му такую вещь, как «Химическая свадьба»! И то, что в этом слу­чае выступает только на одном примере, было частым явлением для тех времен. Только эти вещи узнавались и сохранялась не всегда. Всё вообще важнейшее, что было дано человечеству тог­да, давалось людям таким образом, что они были не способны понять своим рассудком даваемое. Это была утекающая спириту­альность, которая все еще открывалась им; люди сами записыва­ли ее, но уже не могли пережить это в себе.

И дело обстоит так, что в то время, в отношении которого, если бы и имелись исторические книги соответствующей толщи­ны, в них оставались бы пустые страницы, ибо в это время чело­вечество шло как бы в двух точениях, одно из которых протекало внизу в физическом мире, где люди все больше и больше верили только в то, что им говорил их рассудок и органы чувств, а над этим постоянно имело место достижимое посредством человека, однако, человеком не понимаемое спиритуальное откровение. И характерным примером именно такого откровения являются вещи, подобные «Химической свадьбе Христиана Розенкрейца».

Но все то, что открывалось тут, все же проходило сквозь чело­веческие головы, хотя эти головы и не понимали этого; а проходя сквозь человеческие головы, оно ослаблялось и искажалось. Ве­ликолепной поэзией, могучей поэзией становился этот шепот и говор, какими предстают некоторые строфы «Химической свадь­бы Христиана Розенкрейца». И все же они являются откровени­ем чего-то грандиозного: могучих макрокосмических образов, сильных переживаний, происходящих между человеком и мак­рокосмом, выступающих величественно. Когда с теперешним ви­дением читаешь «Химическую свадьбу», учиться понимать эти образы «Химической свадьбы»; они раскрываются перед нами, ибо по-существу они все же окрашены теми мозгами, через кото­рые они прошли, и за ними встает нечто грандиозное.

Подобные вещи свидетельствуют о том, что в подсознании продолжало жить то, что некогда переживалось человечеством, И совершенно исчезло это в начале опустошительной Тридцати­летней войны. В первой половине семнадцатого столетия влилось то, что некогда было великой, величественной спиритуальной истиной. И только еще мистики сохраняют душевные впечатле­ния о том. Однако, настоящая субстанция, спиритуальная суб­станция совершенно утрачивается. Рассудок сначала одерживает верх, подготовляя эпоху свободы.

И сегодня мы оглядываемся на эти вещи и оглядываемся имен­но на гибернийские Мистерии, я бы сказал, с истинной углублен­ной внутренней душевной жизнью, ибо они являются по-суще­ству последними великими Мистериями, теми последними вели­кими Мистериями, через которые могли высказываться челове­ческие и космические тайны. И когда эти тайны снова исследу­ются сегодня, тогда раскрывается величие гибернийских Мисте­рий. Однако невозможно прозревать их, не установив их сперва самостоятельно. Когда же исследуют их самостоятельно, тогда выступает еще нечто особое. Когда в Акаша-эволюции приближа­ются к картинам этих гибернийских Мистерий, тогда чувствуют, что что-то отталкивающе действует на человека. Это обстоит так, как если бы какая-то сила отталкивала человека, затрудняла приблизиться к ним душой. И чем ближе подходят, тем более омрачается то, к чему спешат душой, и приходят, как бы к неко­ему душевному оглушению. Надо проработаться сквозь эту душевную оглушенность. Это можно сделать не иначе, как только путем оживления в себе всего, что уже знают о подобном, о само­стоятельно установленном, о самостоятельно увиденном. А затем замечают, почему это так. Обнаруживают, что этими гибернийс­кими Мистериями человечеству был дан последний отзвук чего-то древнего от божественно-духовных сил; однако, в то время, когда гибернийские Мистерии были оттеснены в теневую жизнь, они были при этом духовно окружены плотным валом, чтобы человек не мог пассивным образом это исследовать, не мог бы их лицезреть, чтобы человек мог приблизиться к этому только после того, как он пробудит в себе спиритуальную активность, следова­тельно, станет настоящим человеком новейшего времени. Я мог бы сказать: доступ к гибернийским Мистериям был закрыт, чтобы человек не смог приблизиться к Мистериям старым способом, но чтобы он, напротив, побуждался к тому, чтобы то, что должно быть внутренне найдено человеком в эпоху свободы, действитель­но было пережито также и в активности сознания, а не посред­ством исторического, даже к не ясновидчески исторического, ви­дения древних удивительных, великих тайн, до того, как всту­пят на путь, приводящий к этим тайнам из собственной внутрен­ней активности.

Этими великими Мистериями Гибернии самым интенсивным образом указывается на то, что новое время начинается в эпоху, когда гибернийские Мистерии опускаются в теневой мир. Однако и сегодня их можно снова созерцать во всей их славе и величии душевным существом, несомым внутренней свободой, ибо посред­ством действительной внутренней активности можно приблизиться к ним, можно преодолеть то, что бьет навстречу, стремится оглу­шить, что предстает душе перед тем, что тут открывалось посвя­щаемым вплоть до позднейших времен из великих древних тайн старой, хотя и инстинктивной, но высокой спиритуальной муд­рости, изливающейся на земное человечество как изначальная сила души. Прекраснейшими, значительнейшими памятниками пра-мудрости человека, пра-милости божественно-духовных су­ществ, как она открывалась в пра-состоянии человечества — пре­краснейшими духовно-душевными памятниками того времени в более позднее время являются те образы, которые могут открыться нам, когда мы обращаем взор на Мистерии Гибернии.


Десятая лекция

14 декабря 1923 г.

хтонические и элезианские мистерии

Переход от Платона к Аристотелю

Поставим еще раз перед душой значение того, что истины и познания, заключающиеся в Мистериях Гибернии, в определен­ном смысле были притуплены, а это значит, что они не имели дальнейшего действия на своем пути с Запада от середины Евро­пы на Восток, и что на место спиритуального также и в религиоз­ном культе выступило внешнее, близкое к чувственному воззре­ние, по крайней мере, традиция, предание об этом подобном чув­ственному воззрении. Образ, открывшийся нам в конце после­дней лекции, этот образ мы еще раз поставим перед душой. Мы указали на существо Христа в Мистериях Гибернии; мы указали на него также и для времени, когда разыгралась Мистерия Голго­фы. Тут в Гибернии были посвятители и их ученики, которые — хотя среди них для чувственного созерцания и не совершалась Мистерия Голгофы и хотя их не могла достигнуть никакая весть об этом — одновременно, с универсальной торжественностью со­вершали эту Мистерию, ибо благодаря их проницательности им было ясно, что эта Мистерия Голгофы происходит теперь одно­временно и внешне.

Следовательно, для посвященных и их учеников в Гибернии открылась необходимость того, чтобы чувственно действительное событие пережить только духовным, спиритуальным образом. И для того образа мыслей и той познавательной ориентации, кото­рые были ведомы в Гибернии, не требовалось иметь больше, как спиритуальность в физическом мире.

Тем самым, однако, становится очевидным, что в Гибернии вообще на первое место ставилось спиритуальное, духовное всех вещей. Правда, то, что было торжественно совершено в Гибер­нии, это было затем через британские острова, через Бретань, через теперешнюю Голландию и Бельгию привито всевозможным тайным течениям духовной жизни, а также еще через нынешний Эльзас — Средней Европе. И в первых столетиях христианского развития мы находим, хотя и не во всеобщей цивилизации, но все же всюду в отмеченных областях, там и тут отдельных лю­дей, которые могли понимать то, что исходило из гибернийских Мистерий. ОТСЮДА

Однако, как было сказано, всеобщей цивилизацией это не ста­ло. И надо подойти к этим вещам с интимной тоской познания, чтобы найти отдельные личности, число которых в первых христианских столетиях еще было значительным, в последующих же столетиях, а именно с восьмого, девятого столетия и до пятнадцатого, шестнадцатого, становилось все меньше и меньше, личности, собиравшие вокруг себя правда небольшое число учени­ков, но благодаря которым в стороне от большого мира и его цивилизации, в тиши продолжало расти то, что было на европей­ском Западе инициировано гибернийским островом.

Вообще в Европе распространилось то, для чего не нужно было непосредственного спиритуального воззрения, для чего можно было примкнуть к простому историческому преданию, просто повествующему о том, что произошло как физическое событие в Палестине в начале летоисчисления. И именно из этого течения исходит то, что все больше и больше развитие шло так, что толь­ко на то и обращали внимание, что разыгрывалось в физической жизни. Все меньше и меньше понимали, сколь колоссальное про­тиворечие содержится в том, что как Мистерия Голгофы могло быть понято только через глубочайшую спиритуальную жизнь, иметь только во внешней, примыкающей к чувственному, форме. Однако, это стало необходимым путем движения культурного развития в Европе.

В сущности, все это подготавливалось уже с давних пор, и это могло произойти только благодаря тому, что многое, очень многое было забыто от древней сущности Мистерий, как это еще было в Греции. Тогда эти греческие Мистерии делились, ведь, собственно на два вида. Один вид был тот, в котором преимущественно зани­мались тем, чтобы направить человеческое чувство к духовным мирам, к мировому управлению и мировой ориентации в духе; в другом виде занимались тайнами природы, особенно господствую­щими в природе силами и существами, лежащими в земных Влас­тях. Все посвящение проходило через оба рода Мистерий. И тогда о прошедших Посвящение говорили, что они восприняли в себя как тайны Отца, Мистерии Зевса, так и тайны Матери, тайны Де­метры. И когда мы обращаем взор на эти времена, то наряду с духовным созерцанием, достигающим высших сфер, хотя уже и с некоторой абстрактностью, но все же достигающим высших сфер, мы находим и идущее в глубину созерцание природы и, что имеет особое, первостепенное значение, соединение их обоих.

На это соединение обоих, что сегодня не учитывают, что чело­век содержит в себе определенные внешние вещества природы, а другие вещества природы не содержит, s на это обращалось глу­бочайшее внимание в Хтонических Мистериях Греции. Вы ведь знаете, что человек несет в себе организованное железо. Он содер­жит в себе и другие металлы: кальций, натрий, магний и т. д. Но некоторых металлов вообще невозможно найти в нем, если ис­кать их, подходя к человеку с обычными научными средствами и анализируя его в отношении его вещественного состава. Так, с дочки зрения этого внешнего исследования, человек не содержит в себе свинца, меди, ртути, олова, серебра, золота.

Великая загадка для посвященного в греческие Мистерии сво­дилась к вопросу: Почему же человек, содержащий в себе, напри­мер, железо, кальций, натрий и другие вещества, необходимые и во внешней природе, не содержит в себе, например, свинца, оло­ва? Они были глубоко убеждены в том, что человек является ма­леньким миром, микрокосмом. И все же существовала видимость, что человек не содержит в себе этих металлов: свинца, олова, ртути, серебра, золота.

Относительно древнейших посвящаемых в Греции действитель­но можно сказать, что они были того мнения, что это было толь­ко видимостью. Ибо они были глубоко проникнуты познанием, что человек является настоящим микрокосмом, т. е. несет в себе все, что открывается в мире.

Заглянем в душевное состояние греческого посвящаемого. Его, например, учили так — то, что тянулось в течение долгого време­ни обучения, я должен подытожить в нескольких предложениях, однако Вы пойте меня, — что ему говорилось: посмотри, точно так же, как сегодня Земля всюду в себе содержит железо и желе­зо имеется и в человеке, так же некогда, когда Земля еще не была Землей, а находилась в предшествующем планетарном со­стоянии, она, бывшая тогда Луной или даже Солнцем, содержала в себе свинец, олово и т. д.; и все существа, принимавшие участие в этом предшествующем формообразовании Земли, разделяли и эти металлы и их силы — так же, как сегодняшний человек раз­деляет с Землей силу железа. Однако, при тех преобразованиях, которые перенесла древняя форма Земли, только железо сохра­нило такую силу и плотность, что человек может быть пронизан им. Другие же перечисленные металлы, хотя и сохранились в Земле, однако уже не содержатся в ней в таком виде, чтобы чело­век мог быть непосредственно пронизан ими. Однако, в крайне утонченном виде они содержатся во всем мировом пространстве, окружающем человека.

Когда я смотрю на кусочек свинца, моему взору предстает зна­комый серо-белый металл. Он имеет определенную плотность. Его можно взять в руки. Однако, тот самый свинец, который находит­ся как свинцовая руда в Земле, в бесконечно тонко распыленном состоянии имеется во всем мировом пространстве, относящемся к Человеку, и имеет там свое значение. Он имеет в мировом пространстве то значение, что всюду, даже там, где по видимости нет никакого свинца, он излучает свои силы, и человек входит в со­прикосновение с этими силами свинца, но не посредством своего физического тела, а через свое эфирное тело. Ибо вне свинцовых руд Земли свинец имеется в таком тонком распределении, что он может воздействовать только на эфирное тело человека. Но на него он действует и в таком распространенном во всем мировом про­странстве бесконечно утонченном состоянии.

А затем ученик греческих Хтонических Мистерий изучал, что также, как Земля является планетой, собственно, бесконеч­но богатой железом, планетой, о которой жители других планет могли бы сказать, что она богата железом s в этом отношении ей родственен только Марс, — что также, как Земля богата желе­зом, Сатурн богат свинцом. Чем для Земли является железо, то для Сатурна представляет собой свинец. И надо принять — это узнавал ученик Хтонических Мистерий в Греции — что некогда имело место отделение Сатурна от всеобщей планетарной фор­мы, которую некогда имела Земля, так это описано в моем «Тай­новедении», и что это особое распределение винца совершилось тогда, когда Сатурн отделился от всеобщей планетарной формы. Сатурн, так сказать, захватил с собой свинец, и содержит его посредством своей собственной планетарной жизненной силы и благодаря своему собственному планетарному теплу в таком со­стоянии, что он может пронизать всю планетарную систему, к которой относится и наша Земля, этими тонко распределенны­ми свинцовыми силами свинца.

Так что надо себе представить: Земля, вдали Сатурн, который всю планетарную систему наполняет тонким свинцом, тонкой свинцовой субстанцией. Эта тонкая свинцовая субстанция дей­ствует на человека. И мы можем найти следы также и того, что сообщалось посвящаемому в Греции, что этот ученик учился по­нимать, как действует этот свинец. Он познавал: наши внешние чувства, а именно чувство глаза, поглотило бы всего человека, не дало бы ему прийти к самостоятельности. Человек бы только ви­дел, не будучи в состоянии осмыслить увиденное, не смог бы от­ступить от увиденного и сказать: я вижу. Он был бы весь пере­полнен зрением, если бы не существовало этого воздействия свин­ца. Это воздействие свинца делает человека самостоятельным, противопоставляет его как «я» восприимчивости внешнего мира, что живет в нем. И эти силы свинца вступают сначала в эфирное тело, а затем из эфирного тела определенным образом пропиты­вают физическое тело человека. Благодаря этому человек полу­чает способность силы воспоминания, памяти.

И это было великим моментом, когда такой ученик, как уче­ник Хтонических Мистерий, после того, как он научался пони­манию таких вещей, подводился к следующему. Со всевозмож­ной торжественностью ему показывалась субстанция свинца. За­тем его чувство направлялось к Сатурну. Затем перед его душой проводилось родство Сатурна с земным свинцом. Затем ему гово­рилось: Таким, каким ты видишь этот свинец, таким содержит его Земля. Но Земля в своем теперешнем состоянии не может дать свинец в такой форме, чтобы этот свинец мог действовать в человеке. Однако, Сатурн с его совсем другим тепловым состоя­нием, с его внутренними жизненными силами, излучает свинец в планетарное пространство, и благодаря этому ты являешься са­мостоятельным человеком, имеешь способность воспоминания. Подумай о том, что ты являешься человеком только потому, что все еще знаешь сегодня то, что знал десять, двадцать лет назад. Подумай только о том, какой ущерб терпит твоя человечность, если бы ты не нес в себе того, что ты содержал в себе десять, двадцать лет назад. Твоя сила «Я» была бы раздроблена, если бы сила воспоминания не имелась бы в тебе в полной мере. Этим ты обязан тому, что тебе излучается от далекого Сатурна. Это есть сила, которая пришла в состояние покоя в земном свинце и в этом состоянии покоя не может больше действовать на человека. Следовательно, свинцовая сила Сатурна обусловливает то, что в тебе укрепляются мысли, что они снова поднимаются через опре­деленное время из глубин души, что ты можешь жить со вне­шним миром длительно, а не мимолетно. Ты обязан этой свинцо­вой силе Сатурна тем, что ныне ты не просто видишь предметы вокруг себя, а завтра забываешь о них, а можешь удержать их так, что то, что ты пережил годы назад, можешь сделать опять живым в твоей душе; ты можешь так образовать твое внутреннее душевное, каким во время твоей земной жизни было то, что ты пережил в твоем окружении.

Это было первым сильным впечатлением, получаемым учени­ком благодаря тому, что подобную вещь ему подносили с боль­шой торжественностью, с серьезной, но не сентиментальной тор­жественностью. Затем он учился понимать и следующее: да, но если бы в человеке действовала только свинцовая сила Сатурна, если бы только эта сила свинца Сатурна давала человеку способ­ность «я», способность воспоминания, то тогда человек стал бы полностью чужд Космосу. Если бы тут действовала только сила Сатурна, то хотя человек и воспринимал бы в свою силу воспоми­нания то, что он видел своими физическими глазами, и оставлял бы это при себе на время земной жизни, однако он стал бы чужд Космосу. Он стал бы неким отшельником в земном бытии, инспи­рированным к способности воспоминания Сатурном.




biolog-atai-kmge-bjiradi.html
biologicheskaya-aktivnost-i-mikrobiologicheskaya-rekultiviciya-pochv-zagryaznennih-nefteproduktami.html
biologicheskaya-aktivnost-stranica-4.html
biologicheskaya-himiya-bibliograficheskij-ukazatel-novih-postuplenij-v-rnmb-mart-aprel-2007-g.html
biologicheskaya-himiya-sbornik-metodicheskih-ukazanij-dlya-obuchayushihsya-k-vneauditornoj-samostoyatelnoj-rabote-dlya-specialnosti-060301-farmaciya-ochnaya-forma-obucheniya-krasnoyarsk-2013.html
biologicheskaya-nasledstvennost-i-u-ru-esli-u-vas-voznikli-voprosi-postaraemsya-na-nih-otvetit-esli-est-pozhelaniya.html
  • testyi.bystrickaya.ru/50-filial-banka-vneshnej-torgovli-otkritoe-akcionernoe-obshestvo-oao-vneshtorgbank-v-g-ufe.html
  • tasks.bystrickaya.ru/2-rukovodstvo-provedeniem-sorevnovanij.html
  • occupation.bystrickaya.ru/n-k-gavryushin-mitropolit-daniil-redaktor-dialektiki.html
  • credit.bystrickaya.ru/otchet-po-meropriyatiyu-17-4-razrabotka-i-vnedrenie-kompleksa-specializirovannih-obrazovatelnih-programm-povisheniya-kvalifikacii-stranica-4.html
  • esse.bystrickaya.ru/rabochaya-programma-disciplini-shrift-i-promgrafika-1-kurs.html
  • school.bystrickaya.ru/edinij-perechen-pravitelstvo-rossijskoj-federacii-postanovlenie-ot-1-dekabrya-2009-g-n-982-ob-utverzhdenii-edinogo.html
  • vospitanie.bystrickaya.ru/zadachi-populyarizaciya-i-razvitie-fizicheskoj-kulturi-i-sporta-sredi-molodyozhi-povishenie-sportivnogo-masterstva.html
  • books.bystrickaya.ru/doshkolnoe-vospitanie-3-2008-n-aulova-veter-v-grive-o-semenova-loshadi-lechat-voprosi-teorii.html
  • holiday.bystrickaya.ru/oborudovanie-dlya-obespecheniya-poverki-kontaktnih-sredstv-izmereniya-temperaturi-razdelenie-metrologicheskogo-oborudovaniya-na-semejstva-po-osnovnim-priznakam.html
  • student.bystrickaya.ru/13formi-kontrolya-uchebno-metodicheskij-kompleks-po-kursu-finansi-organizacij-predpriyatij-dlya-studentov-ochnogo.html
  • zanyatie.bystrickaya.ru/primernoe-perspektivnoe-planirovanie-raboti-po-formirovaniyu-leksiko-grammaticheskih-kategorij-i-razvitiyu-svyaznoj-rechi-stranica-2.html
  • gramota.bystrickaya.ru/zhurnala-poseshaemosti-lekcij-i-zhurnala-otrabotok-zanyatij-i-lekcij-i.html
  • klass.bystrickaya.ru/arendarenko-a-v-realizaciya-principa-socialnoj-spravedlivosti-v-sovremennom-ugolovnom-prave-rossii.html
  • upbringing.bystrickaya.ru/lekciya-makroekonomicheskaya-nestabilnost-ekonomicheskie-cikli-i-volni-makroekonomicheskaya-nestabilnost-i-ee-prichini-soderzhanie-i-obshie-cherti-ekonomicheskogo-cikla.html
  • tests.bystrickaya.ru/majskij-sneg-buri-vremeni.html
  • knigi.bystrickaya.ru/sankt-peterburgskoj-akademii-upravleniya-i-ekonomiki.html
  • teacher.bystrickaya.ru/evolyuciya-povedeniya-kniga-kanadskogo-avtora-uchebnik-obshej-psihologii-s-osnovami-fiziologii-visshej-nervnoj-deyatelnosti.html
  • otsenki.bystrickaya.ru/specificheskie-osobennosti-melkoj-motoriki-detej-doshkolnogo-vozrasta-s-onr.html
  • institute.bystrickaya.ru/glava-5-professionalnoe-prakticheskie-rekomendacii-otdelnie-glavi-i-rekomendacii-publikuyutsya-v-zhurnale-upravlenie-personalom.html
  • essay.bystrickaya.ru/dvizhenie-raskola-i-palingeneza-postizhenie-istorii.html
  • letter.bystrickaya.ru/o-t-i-z-d-a-t-e-l-ya-k-ch-i-t-a-t-e-l-yu-bezumnij-den-ili-zhenitba-figaro.html
  • bukva.bystrickaya.ru/sistemi-kommutacii-sbornik-tipovih-uchebnih-programm-dlya-visshih-uchebnih-zavedenij-po-specialnosti-45-01-03-seti.html
  • urok.bystrickaya.ru/povishenie-urovnya-razvitiya-franchajzinga-na-predpriyatiyah-sferi-uslug-08-00-05-ekonomika-i-upravlenie-narodnim-hozyajstvom-ekonomika-organizaciya-i-upravlenie-predpriyatiyami-otraslyami-kompleksami-sfera-uslug.html
  • crib.bystrickaya.ru/graficheskie-neverbalnie-sredstva-peredachi-informacii-v-modulnoj-reklame-gazet-tverskoj-oblasti-10-01-10-zhurnalistika-filologicheskie-nauki.html
  • school.bystrickaya.ru/evrointegraciya.html
  • testyi.bystrickaya.ru/avtorskij-igrovoj-dialog-i-ego-teatralizaciya-kak-sredstvo-obogasheniya-slovarya-razvitiya-emocionalnoj-virazitelnoj-grammaticheski-oformlennoj-rechi-rebenka.html
  • obrazovanie.bystrickaya.ru/prilozhenie-g-spravochnoe-5-1organizaciya-raboti-po-obespecheniyu-pozharnoj-bezopasnosti-na-proizvodstvennih-obektah.html
  • doklad.bystrickaya.ru/uchebno-ekzamenacionnoj-sessii-dlya-studentov-gruppi-ugv-301-fakulteta-upravleniya.html
  • control.bystrickaya.ru/chast-vtoraya-anna-gavalda.html
  • upbringing.bystrickaya.ru/metodicheskie-rekomendacii-dlya-prepodavatelya-specialnost-prikladnaya-informatika.html
  • ekzamen.bystrickaya.ru/soobshenie-shest-poslednee-istochniki-te-zhe-chto-i-u-vas-chto-mozhno-legko-najti-v-seti.html
  • shpargalka.bystrickaya.ru/voprosi-k-zachetu-uchebno-metodicheskij-kompleks-osnovnoj-obrazovatelnoj-programmi-po-napravleniyu-050720-fizicheskaya.html
  • bukva.bystrickaya.ru/nosilki-transhejnie-nt-ponyatiya-i-opredeleniya-ispolzuemie-v-medicinskoj-podgotovke-avarijno-spasatelnie-raboti.html
  • university.bystrickaya.ru/etnomdeniet-ndilitari-otansjgshtk-asietterd-aliptastiru-rali.html
  • school.bystrickaya.ru/luchshie-prakticheskie-metodi-yuridicheskogo-obrazovaniya-ponya-tie-i-k-arta-roj-staki-i-drugie.html
  • © bystrickaya.ru
    Мобильный рефератник - для мобильных людей.